- В свободное от башни время я пасла бы баранов...
Володя:
- И слушали бы - голоса.
========
По Сонечкиному началу с Володей я отдаленно стала понимать, почему мужчины ее не любят. Всякое недопонимание, всякое противоречие, даже всякое хотя бы самое скромное собственное мнение неизменно вызывало у нее: дурак! Точно этот дурак у нее уже был заряжен и только ждал сигнала, которым служило - все. С ней нужно было терпение, незамечание - Володины терпение и незамечание.
========
Я всегда провожала ее вправо, в сторону Поварской, уходящая Сонечка для меня была светающая Поварская, белая улица без лавок, похожая на реку, - точно никакого влево у моего дома не было.
И только раз случилось иначе: была ночь, и меня вдруг осенило, что я еще не подарила Сонечке своего фонтана.
На совершенно пустой игрушечной лунной площади - днем - Собачьей, сейчас - Севильской, где только и было живого, что хоровод деревец, тонкой серебряной струечкой, двойным серебром: ушным и глазным, - сплошным...
- Фонтан, Марина?
- Маринин фонтан, Сонечка! Потому что в этом доме Пушкин читал Нащокину своего Годунова.
- Я не люблю Годунова. Я люблю - Дон-Жуана. О, какое здесь все круглое, круглое, круглое!
И - точно ветром отнесло - волной вынесло - как-то без участья ног - уже на середине площади.
И вот, подняв ручку на плечо невидимого и очень высокого танцора, доверчиво вложив ему в руку - левую, чуть откинув стан на его невидимую левую, чуть привстав на носках и этим восполняя отсутствие каблуков, овеваемая белым платьем и овевая меня им...
Она его, фонтан, именно обтанцовывала, и этот фонтан был - урна, это было обтанцовывание урны, обтанцовывание смерти...
Das M?dchen und der Tod7.
========
- Марина, всJ у меня уменьшительное, все - уменьшительные: все подруги, вещи, кошки, и даже мужчины, - всякие Катеньки, кисеньки, нянечки, Юрочки, Павлики, теперь - Володечка... Точно я ничего большого произнести не смею. Только вы у меня - Марина, такое громадное, такое длинное... О, Марина! Вы - мое увеличительное.
========
Сонечка часто думала вслух, я это сразу узнавала по ее отсутствующим, донельзя раскрытым спящим глазам, глазам - первого раза (?Разве это бывает - такие метели, любови...?).
Тогда она вся застывала, и голос становился монотонный, насказывающий, тоже спящий, как глаза, голос, которым матери убаюкивают детей, а дети - себя. (А иногда и матери - себя.) И если она на реплики - мою или Володину - отвечала, то делала это как-то без себя, тоже во сне, без интонации, как настоящая сомнамбула. Нет, не думала вслух, а вслух - сновидела.
- ...Вот одного я еще никогда не любила - монаха. Не пришлось.
- Фу, Сонечка!
- Нет, Марина, вы не думайте - я не про православного говорю, бородатого, а про бритого: католического то есть. Может быть совсем молодого, может быть уже старого - не важно. В огромном, холодном как погреб монастыре. И этот монах один живет - была чума и все умерли, вымерли, он один остался - творить Божье дело... Один из всего ордена. Последний. И этот орден - он.
- Софья Евгеньевна, - трезвый голос Володи, - позвольте вам сказать, что данный монастырь не есть весь орден. Орден не может вымереть оттого, что вымер монастырь. Может вымереть монастырь, но не орден.
- Последний из всего ордена, потому что вымерли все монастыри... Две тысячи триста тридцать три монастыря вымерли, потому что это средние века и чума... А я - крестьянка, в белой косынке, и в полосатой юбке, и в таком корсаже - со скрещенными лентами - и я одна выжила из всей деревни - потому что монахи всJ вокруг зачумили (о, Марина, я их безумно боюсь! Я говорю про католических: птицы, черти какие-то!) - и ношу ему в монастырь - молоко: от последней козы, которая еще не, - просто ставлю у порога его кельи.
- А ваш монах - пьет молоко? - Володя с любопытством. - Потому что ведь иногда - пост...
- ...И вот, я однажды прихожу - вчерашнее молоко не тронуто. С бьющимся сердцем вхожу в келью - монах лежит - и тут я впервые его вижу: совсем молодой - или уже немножко состарившийся, но бритый - и я безумно его люблю - и я понимаю, что это - чума.
(Внезапно вскакивая, соскакивая, просыпаясь.)
- Нет! А то так вся история уже кончилась, и он не успел меня полюбить, потому что когда чума - не до любви. Нет, совсем не так. Сначала любовь, потом - чума! Марина, как сделать, чтобы вышло - так?
- Увидеть монаха накануне чумы. В его последний нормальный день. День - много, Сонечка!
- Но почем я буду знать, что у него завтра будет чума? А если я не буду знать, я не посмею ему сказать, потому что говорю-то я ему только потому, что он сейчас умрет, и слушает-то он меня только от смертной слабости!
Володя, созерцательно: - Чума начинается с насморка. Чихают.
- Это - докторская чума: чихают, а моя - пушкинская, там никто не чихал, а все пили и целовались. - Так как же, Марина?
- Подите к нему на исповедь: и все сказать должны, и слушать обязан. И не грех, а христианский долг.
- О, Марина! Какой вы, какой вы - гений! Значит, я прихожу к нему в часовню - он стоит на молитве - один из всего ордена - и я становлюсь на колени...
(Володя: - И он на коленях, и вы на коленях? Непластично. Лбами стукнетесь.)
- И он - встает, и я, с колен: ?Брат, я великая грешница!? А он спросит: ?Почему?? А я: ?Потому, что я вас люблю.? А он: ?Бог всех велел любить.? А я: ?Нет, нет, не так, как всех, а больше всех, и больше никого, и даже больше Бога! ?А он: ?О-о-о! Милая сестра, я ничего не слышу, у меня в ушах огромный ветер, потому что у меня начинается чума!? - и вдруг шатается - клонится - и я его поддерживаю, и чувствую, как сквозь рясу бьется его сердце, безумно бьется! безумно бьется! - и так веду, вывожу его из часовни, но не в келью, а на зеленую лужайку, и как раз первое деревце цветет - и мы садимся с ним под цветущее деревце - и я кладу его голову к себе на колени... и тихонько ему напеваю... ?Ave Maria?, Марина! И все слабее, и слабее, потому что у меня тоже - чума, но Бог милостив, и мы не страдаем. И у меня чудный голос - Господи, какой у меня голос! и уже не одно деревце цветет, а все, потому что они торопятся, знают, что у нас - чума! - целый цветущий ход, точно мы женимся! - и мы уже не сидим, а идем, рука об руку, и не по земле, а немножко над землей, над маргаритками, и чем дальше - тем выше, мы уже на пол-аршина от земли, уже на аршин, Марина! на целую сажень! и теперь мы уже над деревцами идем... над облаками идем... (Совсем тихо и вопрошающе:) - А можно - над звездами?