- О, Марина! Что это?
- Кораллы, Сонечка, Ундинино ожерелье.
Эти кораллы мне накануне принес в подарок мой брат Андрей.
- Марина! Смотри, что я тебе принес!
Из его руки на стол и через край его - двойной водопад огромных, темно-вишнево-винных, полированных как детские губы, продолговатых - бочоночком - каменных виноградин.
- В одном доме продавали, и я взял для тебя, - хотя ты и блондинка, но все равно носи, таких вторых не достанешь.
- Но что это за камень?
- Кораллы.
- Да разве такие - бывают?
Оказалось - бывают. Но одно тоже оказалось - сразу: такое моим - не бывает. Целый вечер я их держала в руках, взвешивала, перебирая, перетирая, водя ими вдоль щеки и вдоль них - губами, - губами пересчитывала, перечитывала как четки, - целый вечер я с ними прощалась, зная, что если есть под луною рожденный владелец этой роскоши, то этот владелец
- О, Марина! Эти - кораллы? Такие громадные? Такие темные? Это - ваши?
- Нет.
- Какая жалость! Чьи же?
- Ваши, Сонечка. - Вам.
И... не переспросив, так и не сомкнув полураскрытых изумлением губ - в слово, окаменев, все на свете - даже меня! - забыв, обеими руками, сосредоточенно, истово, сразу - надевает.
Так Козэтта некогда взяла у Жана Вальжана куклу: немота от полноты.
- О, Марина! Да ведь они мне - до колен!
- Погодите, состаритесь - до земли будут!
- Я лучше не состарюсь, Марина, потому что разве старухе можно носить - такое?
- Марина! Я никогда не понимала слово счастие. Тонким пером круг - во весь небосвод, и внутри - ничего. Теперь я сама - счастие. Я плюс кораллы - знак равенства - счастие. И решена задача.
Сжав их в горсть - точно их сожмешь в такой горсти, вмещающей ровно четыре бусины, залитая и заваленная ими, безумно их: пьет? ест? - целует.
И, словом странным именно в такую минуту:
- Марина! Я ведь знаю, что я - в последний раз живу.
========
Что кораллы были для Сонечки - Сонечка была для меня.
========
- А что же с тем ожерельем - Ундининым?
- Она его подала Бертальде - взамен того ожерелья, а Рыцарь вырвал его у Бертальды и бросил в воду и проклял Ундину и всю ее родню... и Ундина уже не смогла оставаться в лодке... Нет, слишком грустный конец, Сонечка, плакать будете... Но знайте, что это ожерелье - то самое, дунайское, из Дуная взятое и в Дунай вернувшееся, ожерелье переборотой ревности и посмертной верности, Сонечка... мужской благодарности...
========
С этих кораллов началось прощание. Эти кораллы уже сами были - прощание. Не дарите любимым слишком прекрасного, потому что рука, подавшая, и рука, принявшая, неминуемо расстанутся, как уже расстались - в самом жесте и дара и принятия, жесте разъединяющем, а не сводящем: рук пустых - одних и полных других - рук. Неминуемо расстанутся, и в щель, образуемую самим жестом дара и взятия, взойдет все пространство.
Из руки в руку - разлуку передаете, льете такими кораллами!
Ведь мы такие ?кораллы? дарим - вместо себя, от невозможности подарить - себя, в возмещение за себя, которых мы этими кораллами у другого - отбираем. В таком подарке есть предательство, и недаром вещие сердцем их - боятся: - ?Что ты у меня возьмешь - что мне такое даришь?? Такие кораллы - откуп: так умирающему приносят ананас, чтобы не идти с ним в черную яму. Так каторжанину приносят розы, чтобы не идти с ним в Сибирь.
- Марина! Я еду со Студией.
- Да? На сколько дней? Куда-нибудь играть?
- ДалJко, Марина, на все лето.
?Все лето?, когда любишь - вся жизнь.
Оттого, что такие подарки всегда дарились на прощание: в отъезд, на свадьбу, на день рождения (то есть на то же прощание: с данным годом любимого, с данным годом любви) - они, нагруженные им, стали собой разлуку - вызывать: из сопровождения его постепенно стали его символом, потом сигналом, а потом и вызовом его к жизни: им самим.
Может быть - не подари я Сонечке кораллов...
========
Пятнадцать лет спустя, идя в Париже по Rue du Вас, где-то в угловой, нишей, витрине антиквара - я их увидела. Это был удар прямо в сердце: ибо из них, с бархатного нагрудника, на котором они были расположены - внезапный стебелек шеи и маленькое темно-розовое темноглазое лицо, с губами - в цвет: темно-вишнево-винными, с теми же полосами света, что на камнях.
Это было - секундное видение. Гляжу - опять темно-зеленый бархат нагрудника с подвешенным ярлыком: цифрой в четыре знака.
========
Вслед за кораллами потекли платья, фаевое и атласное. Было так. Мы шли темным коридором к выходу, и вдруг меня осенило.
- Сонечка, стойте, не двигайтесь!
Ныряю себе под ноги в черноту огромного гардероба и сразу попадаю в семьдесят лет - и семь лет назад, не в семьдесят семь, а в семьдесят - и семь, в семьдесят - и в семь. Нащупываю сновиденно-непогрешимым знанием - нечто давно и заведомо от тяжести свалившееся, оплывшее, осевшее, разлегшееся, разлившееся - целую оловянную лужу шелка и заливаюсь ею до плеч.
- Сонечка! Держите!
- Ой, что это, Марина?
- Стойте, стойте!
И новый нырок на черное дно, и опять рука в луже, но уже не оловянной, а ртутной - с водой убегающей, играющей из-под рук, несобираемой в горсть, разбегающейся, разлетающейся из-под гребущих пальцев, ибо если первое - от тяжести - осело, второе - от легкости - слетело: с вешалки - как с ветки.
И за первым, осевшим, коричневым, фаевым - прабабушки графини Ледоховской - прабабушкой графиней Ледоховской - не сшитым, ее дочерью - моей бабушкой - Марией Лукиничной Бернацкой не сшитым, ее дочерью - моей матерью - Марией Александровной Мейн - не сшитым, сшитым правнучкой - первой Мариной в нашем польском роду - мною, моим, семь лет назад, девичеством, но по крою - прабабушки: лиф как мыс, а юбка как море