И вдруг пляска оборвалась. Все остановились как вкопанные и, еще раз притопнув, в один голос лихо выкрикнули:
— Вот как мы-то!.. — и засмеялись весело и раскатисто.
— Ну и северянки! Браво! — похвалил Верещагин. — Уважили нас, уважили. Спасибо!
— На что нам спасибо-то? Из спасиба даже лаптя не сплести…
— Ну как, Лидуся? — обратился Верещагин к жене. — Можно им рублишко на орехи дать? Заработали?
— Заработали, Вася. Какая хорошая песня! Сродни трефолевской камаринской. Честное слово!
— Чего удивительного! Ясно, Трефолев, как, бывало, и покойный Некрасов, у народа поэзии учится… Вот вам, северяночки, на конфеты да на семяночки целых пять рублей!..
— Ой, что вы, что вы, добрый человек!
— Зачем?..
— Разве ребятам на вино?
— Да берите, чего рты раскрыли! У этого проезжего, видать, денег хватит!
Верещагин подал золотую пятерку, снял шляпу, поклонился:
— До свидания, голубушки, до свидания, веселые северянки!.. Счастливо оставаться да с песнями не расставаться!..
— А вам дай бог ветра в спину! Чтобы легко плылось, легко ехалось! — отвечали бабы на приветливое прощание Верещагина.
Барочка-яхта с приподнятым парусом тихо отвалила от берега.
На фоне оранжевого неба, на крутом яру вырисовывались силуэты крепких бревенчатых изб, а поодаль от них стояли четыре мельницы-ветрянки и махали крыльями вслед уходившей на север верещагинской барке.
Ложась спать, Верещагин наказывал вахтенному Гавриле:
— Не торопись. Гляди в оба. А будет по пути большая деревня или красивый берег с сосновым бором — становись на якорь и разбуди меня.
— Наше дело такое — поденщина, чем тише едем, тем больше получим, — отвечал послушный работник Гаврила. Он, как и двое других его товарищей, не ожидал в эту весну столь легкой работы, похожей на забавную прогулку.
На широком плесе у села Черевкова догнали огромные плоты бревен. Плоты шли с Вычегды «из зырян», по течению, без парохода. А когда был встречный ветер, они приставали к берегу с подветренной стороны, и сплавщики проводили время у костров в ожидании хорошей, тихой погоды. Однажды Верещагин приткнул свою барочку к хвосту плота, состоявшего из нескольких десятков тысяч сосновых бревен. Плоты сопровождал чиновник удельного ведомства, человек интеллигентный, в пальто со светлыми пуговицами и с золотистой веточкой-кокардой на фуражке. Правильная, клинышком, бородка и пенсне с черным шнурочком, зацепленным за пуговицу, свидетельствовали, что чиновник имеет близкое отношение к городу, к богатейшим хозяевам удела. Верещагин пригласил его на чашку чая, благо Андрюшка кипятил на палубе ведерный самовар почти беспрерывно: ему нравилось, что самоварная труба, возвышаясь над каютой, дымит, как у заправского парохода. Чиновник обрадовался неожиданному знакомству с известным художником. В разговоре старался показать себя достойно. Разговорились о северном русском лесе: о том, сколько гибнет леса от пожаров в летнюю пору, как много его гниет в местах, где хищнически вырубают корабельные рощи и отправляют лес за границу, главным образом в Англию.
— И тут Англия! — воскликнул Верещагин. — В Индии она хозяйничает, в Америке ее капитал… Из России она лес выкачивает, да не только лес! А что достается русскому мужичку, вот этому самому, который, скажем, стоит с багром у вас на пароме?..
— Сорок копеек в день, — поведал чиновник.
— И плюс болезни от простуды да риск утонуть во время бури, — добавил Василий Васильевич.
— Случается и это, — согласился чиновник.
Верещагинская барка-яхта, причалив к плоту, медленно тянулась по течению реки. Посреди плота — избушка чиновника, на задних плотах — шалаши из еловых веток — жилища сплавщиков; тут же, на травянистом дерне, очаг с таганом, чайники и котелки. Длинными, гребными веслами и шестами сплавщики направляют плоты на стрежень реки. В знакомстве с простыми людьми, в наблюдениях за их жизнью, в работах над зарисовками двинских берегов и древних архитектурных памятников проходило путешествие Верещагина. Не торопясь, с длительными остановками в двинских деревнях и селах, он добрался до бойкого портового Архангельска. В Троицкой гостинице, на главном проспекте деревянного, пропахшего треской и тюленьим жиром города, Верещагин остановился на несколько дней. В светлые северные ночи он ходил по набережной, любовался на оранжевые, с золотистой россыпью закаты, дышал свежим морским воздухом. Изредка устанавливал измазанный красками, видавший виды этюдник где-либо в укромном месте, подальше от любопытных глаз, и набрасывал на фанерных дощечках берег Двины, прозрачные дали Заостровья, деревянный домик Петра Первого — все то, что казалось ему привлекательным и интересным.