Верещагин вышел на крыльцо посмотреть — в целости ли доставил Иван с вокзала багаж. Работник развязывал вощи и, не приметив хозяина, ворчал:
— И умный, кажись, мужик наш Василий-то Васильич, а для чего такую обузу вез за тыщу верст! Какие-то одежины, ризы, чучело птичье… Бураки берестяные — что за посудина? Или, к слову, эта вот скамейка… Экая невидаль! И к такой дряни ярлык приклеен, дескать, тоже багаж и вещь, стало быть… А куда ее? В печку?.. Чудак, право! В сад поставить? Да кто на такую замухрышку сядет? Дай ты мне доски да гвозди — я те такую разве смастерю! Игрушечку сделаю, а ты мне за это на гулянку рублишко прикинь к жалованью… Да этой скамейке сто лет в субботу! Тьфу!
Верещагин показался из-за косяка:
— Кого ты, Ванюшка, пробираешь?
— Да вот… скамейка, Василий Васильич… Зачем такую было брать? Поди-ка, провоз трешницы стоил?
— Не дешевле. Да одному попу на Двине двадцать пять рублей заплатил за эту скамейку.
— Господи, — сказал с огорчением работник. — Известное дело, попы — народ жадный, они хоть и все полсотни возьмут… А вы-то что, выпивши разве были? За что это четвертной билет кидать! Да на эти деньги я бы в Бородине коровенку купил!
— Правильно, коровенку, — по-хозяйски согласился Верещагин. — Мог бы я и не давать столько, да уж очень обрадовался этой вещичке. И не сто ей лет, а целых двести! При Петре Первом делали: резьба, рисунок — глянь какой! Неси-ка ее осторожно ко мне в мастерскую. А всё прочее — в чулан.
Прошло несколько дней после возвращения Верещагина с Севера.
Второго сентября рано утром, как только солнце позолотило главы и купола московских церквей, он на своем коне, запряженном в телегу, выехал на Поклонную гору. Повозничал работник Иван. Хозяин сидел на мягком, набитом сеном куле и придерживал ящик с красками и палитрой. Иногда он оглядывался на Петра Филиппова и ухмылялся. Тот, одетый под Наполеона — в серый сюртук и треугольную шляпу, сидел на облучке телеги и, свесив ноги, побрякивая шпорами, уныло пел:
Встречные москвичи с удивлением смотрели на ряженого под Бонапарта седока и терялись в догадках: «Что это за артист? Куда его везут?»
На Поклонной горе Верещагин поставил складную табуретку, мольберт с холстом, натянутым на подрамник, приготовил краски на палитре и приступил к делу.
— Сегодня, Петро, я буду рисовать твою «наполеоновскую» спину. Вот так и стой, лицом к Москве, спиной ко мне… А ты, Ванюша, чтобы целый день не бездельничать, поезжай до шести часов вечера за трибами.
Загремела по скату с горы телега на железном ходу. Весело посвистывая, Иван поехал в грибные подмосковные березовые рощи. Верещагин взялся за кисть. Сделал несколько мазков. Розоватое, тонкое, словно кисейное, марево появилось на полотне. Таков должен быть фон картины. Впереди белокаменная столица, в центре картины, спиной к зрителю, ожидающий депутации бояр Наполеон. Слева от него, с подгорья спускаются войска. Они приветствуют императора, а он ждет и ждет ключей от Москвы…
— Представь себе, Петро, что ты — великий завоеватель и такой же злодей. Вся Москва у твоих ног, и ты ждешь чествования со стороны покоренных москвичей… Таким ты мне нужен сейчас. И даже чтобы спина твоя выражала те самые настроения, которые охватили Наполеона при виде сказочного зрелища — таинственной и загадочной Москвы.
— Нет, Василий Васильевич, не могу себя представить таким дьяволом, — возразил Филиппов. — И какой черт уродил меня лицом в него — проливателя народной крови!.. Ужели в самом деле я на него так похож?
— С французскими портретами Наполеона ты имеешь полное сходство, — подтвердил Верещагин. — Да, в этот самый день, восемьдесят два года назад, стоял здесь гордый, преисполненный величия Бонапарт. Но ты — грамотный, Петро, помнишь, что у Пушкина в его «Онегине» сказано об этом тягостном для России времени? — и Верещагин, не отвлекаясь от работы, наизусть прочел:
А бояре с ключами так и не вышли сюда на Поклонную. Мало того, Москва опустела. «Нет, тут что-то не то замышляется», — подумал тогда Наполеон, но не сразу разгадал замысел Кутузова, не вдруг понял характер русского народа. А ведь, наглец, еще до похода на Москву рассуждал так: «Если я овладею Киевом, то возьму Россию за ноги. Если я овладею Петербургом, то возьму ее за голову. Заняв же Москву, я поражу ее в сердце». А получилось, что русский мужик схватил за ноги этого хвастуна и вышиб из него сердце!.. Верещагин умолк и продолжал зарисовывать вполуоборот стоявшего Филиппова. Тот, закинув за спину в белых перчатках руки, застыл в определенной позе. Потом, когда Филиппов, устав так стоять, начал переступать с ноги на ногу, художник бережно положил палитру и кисти на траву: