«Неглупо сказано, — подумал Верещагин, чуть, заметно усмехаясь щелочками своих веселых и добрых глаз. — Значит, до самых печенок дошло…»
Вильгельм и его свита удалились из рейхстага. Верещагин проводил их до площади, где, окруженные плечистыми, златыми гусарами, они разместились в экипажах и помчались в загородный дворец Сан-Суси.
Лишь только Верещагин вернулся в залы выставки, как его обступила толпа репортеров, литераторов и каких-то важных особ. Все стали выспрашивать художника о том, что сказал кайзер Вильгельм по поводу его картин, какое впечатление произвели на императора полотна, развенчивающие Наполеона, осуждающие его захватнические стремления и действия.
— Господа, — ответил им Верещагин, — зачем вы меня об этом спрашиваете? Всего несколько минут прошло, как уехал Вильгельм. Вы имели возможность сами спросить его о моей выставке. Я от него мог услышать одно, вы, вероятно, услышали бы другое… Не удивляйтесь. Так бывает. Лет тринадцать назад, в Петербурге, на моей выставке был, вот так же со свитой, покойный царь Александр Второй. После его посещения я вынужден был уничтожить три свои лучших картины… Надеюсь, в стенах рейхстага этого не произойдет. Смотрите выставку, господа, своими глазами и имейте свое суждение.
Среди публики на выставке верещагинских картин оказался находившийся в те дни в Берлине латышский революционер-марксист, в недавнем прошлом редактор демократической газеты «Диенас лапа». С неослабевающим интересом, изо дня в день он посещал выставку, не уподобляясь праздным зрителям, которые обычно рассматривают картину столько времени, сколько требуется для прочтения надписи ниже багета.
Верещагин приметил его, заинтересовался: «Немец? — нет. Русский эмигрант?»
Решил подойти и первым заговорил с ним по-немецки:
— Простите, не имею чести знать, кто вы, но скажу прямо: я люблю таких, как вы, посетителей, которым не безразличен труд художника. Вы, вероятно, искусствовед?.. И знаете, кто я?
Посетитель сдержанно и приветливо улыбнулся, протянул Верещагину руку, заговорил по-русски:
— Рад с вами, Василий Васильевич, познакомиться. И не нужно в разговоре со мной утруждать себя здешним языком. Я учился в Петербургском университете. Русский язык для меня то же, что родной — латышский. Я переводил для печати пушкинского «Бориса Годунова»… И хотя я не искусствовед — юрист по образованию, однако это не мешает мне понимать ваше творчество. О вас много пишут, много говорят… Как знать, быть может и я сумею рассказать о вашей выставке хотя бы своим землякам — латышам…
— Дорогой мой, пожалуйста! Подробные комментарии к этим картинам — в каталоге и специальном издании…
— Я уже имею. Читал…
— Прошу прощения: ваше имя, фамилия?
— Меня зовут Ян Плиекшан. Это по паспорту. Мой литературный псевдоним — Райнис…
— Запомню. Запомню… И рад буду прочесть. На латышском? Что ж, найду переводчика. Надолго здесь, в Берлине?
— Не знаю, как дела и обстоятельства. В России нашему брату трудно дышать.
— Понятно, понятно…
Видел ли в тот год Верещагин отзывы Райниса о своих картинах под заглавием «Письма из Берлина», подписанные только буквой «Р», остается неизвестным. Да едва ли и сам автор этих писем, Райнис, мог в скором времени прочитать в приложениях к одному из латышских журналов свои впечатления о верещагинской выставке. Райнис был арестован царской охранкой, год просидел в тюрьме, а затем был выслан под надзор полиции. Но уместно вспомнить, что писал латышский поэт-революционер о творчестве Верещагина:
«…Верещагин в Берлине. Весь Берлин говорит об этом замечательном русском художнике. В старом рейхстаге находится его привлекательная выставка, которая так живо изображает стройный военный поход «великого императора» Наполеона в Россию в 1812 году и его безобразно-печальный конец в ничтожестве и грязи, без красоты и величия… Эта выставка здесь дает удовлетворение тем, кто величие человека ищет выше, нежели в войне и славе коварной дипломатии… Верещагин показывает своими красками и пером, каким великим разрушителем являлся Наполеон, чье имя еще теперь как французские, так и немецкие бюргеры-филистеры произносят с боязнью, как имя черта, которое неохотно произносится вечером. Сколько бы собака ни лаяла на волка, она все-таки видит в нем какое-то высшее существо. И у буржуазии имеется особое основание теперь восхищаться такими «великими хищниками» и о них мечтать, ибо у них появился враг, с которым они не могут справиться. На этого врага они с особой радостью натравливали бы таких «великих хищников», чтобы они его уничтожили. Бисмарк давно уже притупил зубы на этом противнике, и буржуазия теперь про себя думает, что Наполеон был более велик, нежели Бисмарк, и было бы дело такого натравить на внутреннего противника, он бы его загрыз!