С дрожью в коленях вспоминаю, как тогда я осваивала немецкий кнаклаут – «твердый приступ». В кратчайшие сроки надо было научиться дергать диафрагмой, чтобы при произнесении немецких слов, начинающихся с гласной получалась характерная для этого языка пауза с резким выдохом… Как же мы все мучились!!! Кто дергал плечами вместо диафрагмы, кто, вообще, подпрыгивал на стуле. Каждое занятие после артикуляционной гимнастики наша преподавательница указывала на счастливчика пальцем, и он должен был выдать любое слово с кнаклаутом, порой это испытание затягивалось минут на пять, пока либо у нее не заканчивалось терпение, и она не переходила к следующей жертве, либо у мученика от постоянного напряга не начинала кружиться голова, и он в изнеможении не падал на парту. Во время таких истязаний, пока кто-то из последних сил выдавливал твердый приступ, остальные с виноватыми ухмылками просчитывали варианты, при которых они сами могут удостоиться чести оказаться на его месте.
Все бы ничего, но наша преподавательница по вводно-коррективному курсу как раз защищала свою кандидатскую на тему о связи методики обучения фонетики с обучением пению в хоре. И наша академическая группа попала под жесткий эксперимент. Не спрашивая о персональных предпочтениях, нас буквально загнали на пробу голоса, это при условии, что в группе было только два человека с музыкальным образованием.
Всех, интенсивно краснеющих от предстоящего позора, выстроили перед пианино и по очереди просили спеть «Катюшу». Словами описать творящиеся в тот момент муки было просто нереально: кто пищал, кто не мог откашляться, кто от волнения забывал слова. Но одно нас объединяло: все были красные как помидоры и всем было стыдно друг перед другом. После получасового испытания нервов, нас, наконец, разделили на два голоса, причем единственного в группе мальчика не смогли отнести ни к одному, ни к другому. А на соло он не был способен, потому что все его попытки издать хоть один мало-мальски похожий на пение звук были обречены на провал. Тем не менее, он с умным видом записывал вместе со всеми слова песен, и может быть, даже учил их, но судить об этом можно было весьма условно, так как на репетициях он ограничивался открыванием рта в такт музыке. Авторитет «предводителя гарема» на этом был окончательно подорван.
Но смех - смехом, а репетиции состоялись раз в неделю. И за полгода мы набрали весомый репертуар. Тогда-то и случилось наше первое боевое крещение. В гости на кафедру приехала делегация немцев, и нашу преподавательницу попросили дать концерт. Концерт на базе нашей несчастной группы!!! Для пущего устрашения та заявила, что без участия в концерте нам зачет не светит, поэтому все, даже единственный и неповторимый мальчик, были вынуждены репетировать, репетировать и еще раз репетировать. Но, как говорится, если ноги нет – она не отрастет. Так было и с нами. Кроме того, мы все время находились между двух огней: руководитель по вокалу требовал от нас плавности и напевности, чего немецкий язык по своей сути позволить не может. И, естественно, наша преподавательница, каждый раз напоминала нам об этом, незаметно подходя сзади к нерадивому певцу и произнося на ухо с четкой аспирацией три немецкие согласные «p, t, k». Но, так как мы не тянули на профессиональных певцов, да и хоть на каких-нибудь певцов вообще, то, как только мы начинали думать о произношении, мы забывали о музыке, и на оборот, что рождало массу конфликтов между нашими руководителями и чаще всего приводило к выставлению за дверь фонетиста. Тогда мы сосредотачивались на жирном, добротном звуке, который должен был выходить из наших гортаней. И минут по пять репетировали одну ноту, причем в песне пели ее все равно не правильно.
И вот час настал: в красиво украшенной зале сидела делегация, мы выстроились полукругом, конечно по голосам (можно подумать это нам помогло). И в предвкушении позора, с красными пятнами на лице рассматривали носителей языка. Наконец, наш руководитель заиграл, внимательно посмотрел на нас и кивнул, надо было начинать петь. Но никто не возгорел желанием открыть рот первым, поэтому ему пришлось еще раз сделать проигрыш. Со второй попытки, причем, чувствуя уже злой взгляд руководителя на себе (чего, в принципе, делать было нельзя), мы все же запели. Но как!!! Пианист смотрел на нас такими расширившимися от ужаса глазами, что можно было подумать, он сейчас бросит играть, тем более что пианино шло в разрез с нашим пением. Или на оборот? Ни он, ни немцы, по-видимому, не могли понять, о какой песне идет речь. К третьему куплету не без помощи руководителя мы все же выровнялись и немцы с радостью, что догадались, какую песню мы исполняем, начали нам подпевать. Ни о какой фонетике мы в тот момент не думали и, отмучив, таким образом, песен пять (все остальное на скорую руку было вырезано из концертной программы), мы удрали со сцены по домам. Причем, после такого позора ни у кого даже не возникло желания пообщаться с делегацией и попратиковать свой немецкий.