Все стали метать по очереди. Даже Горкан скромно сделал дротику Матакуры обрамление из красных перьев. Только Конан не проявил никакого интереса.
Короткая южная ночь прошла незаметно. Ближе к утру, когда все стали симпатичны друг другу, а солнце полезло на небосклон с бесстыдством храмовой танцовщицы, раздался перезвон ручных и ножных браслетов и в дом вбежала золотоволосая белая девушка. Она была в красной одежде. Живот, плечи, руки и ноги оставались открытыми. Волосы были украшены мелкими красными цветами.
— Отец! — воскликнула она и простерла руки к вождю. — Я хочу станцевать нашему гостю мой танец!
— Дочь моя, мой гость — твой гость, — ответил Гхоро. — Танцуй, Натая!
Все оживились. Конан невозмутимо кивнул в ответ на устремленный на него взгляд вождя. Гхоро хлопнул в ладоши.
Принесли несколько музыкальных инструментов — флейты, маленькие барабаны, трещотки. Желающие помузицировать мгновенно разобрали их и полилась нервная, цепляющая мелодия. Повели флейты и барабаны, трещотки поддержали их, равно как и женщины, запевшие без слов.
Натая вышла в середину круга и замерла, будто задумавшись. Локти ее очнулись от забытья первыми и начали медленное движение, к ним присоединились кисти, затем настал черед плеч. Натая вскинула голову и метнула взгляд в сторону Конана с такой силой, что он даже вздрогнул. Ему показалось, что взгляд девушки прожег его насквозь. Натая сразу же отвела глаза, но их свет продолжал блуждать в душе северянина и она стала таять. Бедра девушки совершили плавный круг, левая нога дернулась и мелко шагнула, грудь выдвинулась вперед и сразу подалась назад. Живот в то же время совершил движение в обратном порядке.
Зрители восхищенно вздохнули, на миг заглушив музыку. Конан поймал себя на том, что перевернул глиняную чашу и пытается подыгрывать, ударяя кулаком по ее дну. Получалось плохо и он быстро перестал.
Танец Натаи был прелестен. Она как будто освободилась от земного тяготения, словно была не женщиной во плоти и крови, а свободным языком пламени. Она рассказывала в танце о своей страсти, о любви и страданиях, о горе и радости, о жизни и смерти. Она то улыбалась, то хмурилась, то внезапно становилась стыдливой, то вдруг вся раскрывалась и словно сам воздух желал ее. Каждое движение ее было словом и все вместе складывалось во фразы, понятными даже тому, кто впервые видел подобный танец.
Она вздрогнула телом в последний раз и будто без сил повалилась на пол. Конан даже привстал, желая оказать посильную помощь, но, оглядевшись, заметил, что одинок в своем желании.
Девушка вдруг стремительно вскочила и подбежала к вождю, упав перед ним на колени. Голова ее низко опустилась и волосы простерлись по земляному полу. Конан с непривычным чувством смущения поджал ноги.
— Отец! — взмолилась златовласка.
— Натая, милая моя, — ласковым тоном сказал Гхоро, — ты можешь не стесняться всех этих людей. Они — мои гости. Моя еда — их еда, моя дочь — их дочь, мои слова — их слова, говори!
Натая подняла голову и взгляд ее синих глаз царапнул Конана словно по сердцу. Что-то в этой девице было такое, что заставляло обычно невозмутимого в отношении женщин киммерийца, чувствовать тяжесть в груди.
— Отец, ты же знаешь, кому я была предназначена в жены, и знаешь, что теперь я стала вдовой, не став женщиной. Прошу тебя, отец, отдай меня теперь этому белому человеку, который завтра убьет тигра! Пусть он возьмет вместе с жизнью тигра и мою жизнь!
— Ты права, — сказал вождь. — Ты должна была стать женой человека, который убьет тигра и ты станешь ею, если он тоже хочет этого.
Гхоро уставился на Конана. Все другие тоже стали смотреть на него. Горкан толкнул киммерийца локтем в бок, прошептав что-то неразборчивое.
— Я согласен, — сказал Конан.
Натая немедленно схватила его за руку и потянула за собой. Вокруг одобрительно засмеялись. Конан ничуть не сопротивлялся.
Удаляясь, киммериец вдруг обернулся на пороге и небрежно, не целясь, метнул дротик с коричневым хвостом.
Дротик вонзился в торец дротика Матакуры. Все вскрикнули, как один.
— Поразительно! — восхитился вождь.
— Я промазал, — заявил Конан. — Никогда еще я не бросал так плохо. Я целился в синее.
Матакура с горестным криком вскочил и, сгорая со стыда, бросился вон из дома.
40
Снаружи хижина Натаи-деви выглядела убогой, словно лачуга пропойцы. Этим она не отличалась от большинства других домов деревни. Зато внутреннее убранство приятно поразило Конана.
Свет исходил от масляной лампы на треножнике. Ковры лежали в несколько слоев и поверх них был постелен драгоценный тисненый шелк, окрашенный пурпуром. По широкому ложу в беспорядке были разбросаны подушки с рисунками драконов и фениксов. В изголовье постели находился столик. На нем стояла клетка из плотно переплетенных тонких прутьев. Неясно было, есть ли что внутри. Подойдя поближе, Конан посмотрел сквозь прутья и ему показалось, будто его взгляд отразился в чужих глазах.