— И на что спорить? — спросила она, не слишком пряча пренебрежение к разболтавшемуся мужику.
— На что хочешь, — щедро сказал Пермяков и со спокойным азартом посмотрел в глаза Раисе. Она что-то заподозрила.
— Работал, что ли?
— Кем?
— На скрепере.
— И близко не подходил.
— А как же спорить собираешься?
Пермяков уверенно сказал:
— Нет такой машины, чтобы за двое суток ее не понять. Кроме, конечно, разных там… Ладно, Ключа это не касается.
Раиса посмотрела испытующе:
— А сломается что?
— В первый-то день не сломается! А за ночь я тебе не то что паршивый скрепер — дирижабль по винтику разберу, смажу и опять соберу.
От его напора Раиса совсем присмирела.
— Механик, что ли?
— Отчасти, — ответил Пермяков уже без азарта. Он был недоволен собой: завелся, расхвастался. Да и приврал — чего уж там…
Раиса вдруг спросила:
— Спать очень хочешь? Он удивился:
— Да пока нет.
— Давай чаю попьем.
— Мы же только из-за стола.
— Ну и что?
Снова прошли на кухню, только теперь, во избежание недоразумений, прикрыли за собой дверь. Пили чай, потом сидели так. Пермяков каялся:
— За ночь до винтика — это я, конечно, хватанул. Тут ночи в три бы управиться! И то лучше, чтобы умный человек рядом стоял. Узлы, конечно, типовые, докопаться можно. Но у каждого механизма свои тонкости. Так-то оно просто: подергал рычаги, понял, что к чему, — и рули! Но вот чтобы досконально…
— У меня в механизации мужик знакомый, — сказала Раиса, — начальник мастерской. Всех там знает. Хочешь, сходим?
Но в Пермякове взыграло самолюбие:
— Что я, мальчик — за ручку водить? Сам договорюсь!
А потом опять прощались на лестничной площадке…
Ночь была темная, и Пермякову нравилось, что темная. Он шел быстро, вскинув легкую голову, как двадцатилетний, и чернота над головой казалась ему мягкой и ворсистой, бархатной.
А что, думал он, можно и так повернуть, вполне даже забавно. Плоты ведь вязал, можно и железки подергать. Годика полтора-два, пока настроение. Любопытно же поглядеть, кто на что годится.
В себе он был уверен полностью. Машина незнакомая, но ведь машина. Машина, и не более того. Учитель, конечно, потребуется, самому вникать долго. Но за этим дело не станет: еще не родился мужик, с которым нельзя договориться…
Правда, скреперистов наверняка перебор — уж очень работа денежная. Ну и пусть! Зато самосвал или тем более бортовая — это реально. Для начала достаточно, и время будет подучиться втихаря. Пусть сперва не восемьсот в Месяц, пусть триста. И с этим что делать, еще придется решать. Разве что пайщиком идти в хорошее дело — дом для Эдгара По…
Права у него когда-то были. Правда, книжечка осталась, со многим прочим, в его иной, как Раиса сформулировала, «прошлой» жизни. Но права — что, можно и заново сдать, тут стройка, и тянуть с этими делами никому выгоды дет. В крайнем случае можно сперва на ремонт — там права не нужны…
Одно заботило и томило — объяснять придется. Много чего объяснять. Особенно если бумажки потребуют, а скорей всего, потребуют. Не хотелось объяснять! Так не хотелось — скулы сводило.
Но, с другой стороны, что делать? Клясться, конечно, не клялся, но все равно как бы обещал. И девка хорошая. Тут уж без дураков — хорошая…
Утром Пермяков, как обычно, позавтракал с Павликом. Тот начал было возмущаться вчерашней историей с дружинниками, но Пермяков сразу перевел разговор в план юмористический, и через три минуты оба хохотали, вспоминая в подробностях, как ловко и остроумно вели себя они и как нелепо — доморощенные детективы. Пермяков вышел в прихожую закрыть за парнишкой дверь и, вместо обычного кивка, попрощался с ним за руку.
Вернувшись в кухню, он перемыл посуду, и, подумав, вытер насухо. Выплеснул из чайника остывшую воду, а остаток заварки слил в чашку и выпил, как водку, одним большим глотком, радуясь крепкой бодрящей горечи. После чего споро, минуты за три, покидал свои немногочисленные вещички в рюкзак.
Над резиновыми сапогами заколебался: тяжелы, громоздки, а впереди долгое лето. Бросить, что ли? Но пока он не знал, куда вывернет дорога, на запад, на юг или, может, на север, и поэтому, уложив в рюкзак легкие, из заменителя, полуботинки, вынул и расправил портянки, добела отстиранные, отдохнувшие за две недели и не пахнущие ничем, кроме чистого полотна.
Уже в сапогах он посидел у стола, глядя на Павликову койку и виновато вздыхая. Потом принялся писать записку.
«Павлик, дружище, — написал он, — извини, что толком не попрощался. Так уж вышло — не могу дождаться, надо уходить. Спасибо тебе…»