Это были восхитительные времена, хотя заседания в парламенте и утомляли меня. Мне удалось прикинуться печальным юным королем-подростком, и я во всем доверился премьер-министру Пельцеру, который был другом моего отца и двоюродным братом умершей матери.
Но через три месяца Пельцер потребовал, чтобы я женился. Он сказал: «Ваше Величество, Вы должны служить примером для народа». Женитьбы я не боялся, плохо было только то, что Пельцер навязывал мне свою одиннадцатилетнюю дочь Ядвигу, худенькую, невысокого роста девочку, часто игравшую во дворе в мяч. Она слыла дурочкой, второй год сидела в пятом классе, эдакая злючка без кровинки в лице. Я попросил Пельцера дать мне время на обдумывание, не на шутку загрустил, часами лежал в своей комнате на подоконнике и глядел на Ядвигу, игравшую или в мяч, или в классы. Она чуть принарядилась, то и дело посматривала в мою сторону и улыбалась. Но улыбка ее казалась мне неестественной.
Когда время на обдумывание истекло, Пельцер в парадном мундире предстал передо мной, здоровенный детина с желтым лицом, черной бородой и сверкающими глазами. «Ваше Величество, — сказал он, — соблаговолите сообщить мне Ваше решение. Не окажет ли Ваше Величество честь моей дочери?» Стоило мне без обиняков произнести «нет», как произошло нечто ужасное: Пельцер сорвал с мундира эполеты и позументы, швырнул мне в ноги портфель — из искусственной кожи — и заорал: «Вот она — благодарность королей Капоты!»
Что тут было делать? Без Пельцера я не мог и шагу ступить. Решившись, я произнес: «Я прошу у вас руки Ядвиги».
Пельцер упал на колени, пылко облобызал мои ботинки, подобрал эполеты, позументы и портфель из искусственной кожи.
Нас обвенчали в гульдебахском кафедральном соборе. Народ получил пиво и колбасу, каждому досталось по восемь сигарет и, по моему личному настоянию, по два бесплатных билета на карусели; восемь дней вокруг дворца не прекращалось веселье. Теперь я помогал Ядвиге делать уроки, мы играли в мяч, играли в классы, вместе совершали прогулки верхом, заказывали, стоило нам только захотеть, марципаны из королевской кондитерской, ходили в королевский кинотеатр. Мне все еще нравилось быть монархом, но одно пренеприятное происшествие навсегда положило конец моей карьере.
Когда мне исполнилось четырнадцать, меня произвели в полковники и назначили командиром 8-го кавалерийского полка. Ядвигу произвели в майоры. Мы должны были снова и снова объезжать верхом фронт полка, посещать вечеринки в казино, а по великим праздникам вешать ордена на грудь отличившихся солдат. Я сам получил уйму орденов. Но потом случилась эта история с Поскопеком.
Поскопек, рядовой четвертого эскадрона моего полка, в один из воскресных вечеров дезертировал, чтобы удрать за границу вслед за цирковой наездницей. Его поймали, посадили под арест, а военно-полевой суд вынес ему смертный приговор. Я, как командир полка, должен был утвердить приговор, но вместо этого просто сделал внизу приписку: «Помиловать, посадить под арест на четырнадцать суток. Свин Ин II».
Ужас, что тут началось, все офицеры полка сорвали с себя эполеты, позументы и ордена и приказали молоденькому лейтенанту разбросать их в моей комнате. Вся армия Капоты присоединилась к мятежникам, и к вечеру этого же дня моя комната была завалена эполетами, позументами и орденами сверху донизу. Это выглядело отвратительно.
Казалось, совсем недавно народ восторженно приветствовал меня, но уже ночью я получил сообщение от Пельцера, что вся армия перешла на сторону бесаков. Взрывы, стрельба, дикий стук пулеметов разрывали тишину вокруг дворца. Правда, косаки прислали мне личную охрану, но Пельцер этой же ночью переметнулся на сторону бесаков, и я вместе с Ядвигой вынужден был бежать.
Мы наспех собрали одежду, деньги и другие ценности, с трудом добрались на реквизированном косаками такси до пограничного вокзала соседнего государства, сели, изнемогая от усталости, в спальный вагон второго класса и покатили на запад.
С капотской границы доносились выстрелы, дикие вопли — страшная музыка восстания.
После четырех дней пути мы вышли в городе, который назывался Викельхайм. Смутные воспоминания об уроках географии говорили мне, что это столица соседнего государства.
В пути Ядвига и я открыли для себя и начали ценить такие вещи, как запах железной дороги, горький и ароматный, вкус колбасок на незнакомых станциях; я курил сколько моей душе было угодно, а Ядвига хорошела час от часу, потому что освободилась от груза школьных заданий.