Вот вам, Ефрем, вся моя тайна.
Видит бог, я от всей души хотела, чтобы все было по-божьему и никак, никак не могла ожидать, что все пойдет Вам во вред.
Простите меня, дорогой Ефрем, за все.
P. S. Обо всем, что с Вами случилось в Вашем учебном заведении, мне только что рассказала одна душа. Простите, Ефрем, за все и прощайте.
В тот же вечер Ефрем выехал в Ленинград.
Ни изумленные ахи тетушки, ни ласковые ее увещания, ни сердитое удивление отца не смогли его удержать.
Он ехал разоблачать Лепеца.
Он возвращался в Ленинград с решительным намерением разоблачить до конца обманщика и провокатора Лепеца, виновника всех его бед. Теперь он все, как говорит Тася, все-все понял.
В продолжение дороги он не промолвил ни слова. Он не замечал пассажиров. Потрясение, испытанное им от письма, было сильнее, чем от мартовской стенгазеты.
Через полтора дня он вышел из ворот вокзала на площадь Восстания.
Усталый, не спавший ночь — в вагоне было душно, — он сел на тридцать первый номер трамвая все с тем же неостывшим намерением: разоблачить до конца обманщика и провокатора, виновника… и так далее.
Город за пять дней отсутствия Ефрема успел измениться: вскрылась Нева.
Ефрем не желал сейчас замечать ничего в мире.
Через полчаса он стучался у двери Илюши Татаринова.
Оба супруга сидели дома и уже бодрствовали, несмотря на ранний утренний час.
Они не удивились Ефрему. Илюша, как показалось ему, повел себя лукаво.
— Послушай, Ефрем! — замахал он газетой, — послушай! Какой-то инженер ушел с производства, сказал, что хочет прорабство свалить с плеч… Каково? Прорабство — с плеч! Каламбуры — это, кажется, по твоей части? Правда, Клава?
— Я приехал, — твердо произнес Ефрем, глядя в угол, — по делу.
— Как, говоришь?
— По делу. По серьезному делу. Я хочу до конца разоблачить в институте обманщика и провокатора Лепеца.
— Лепеца? Он, кажется, твой большой друг?
— Бывший друг. Он — сволочь.
— Сволочь? Очень приятно. Разоблачай, сделай милость.
— Но я не все еще пока понимаю…
— Клава, а ты, — обратился Илюша к жене, — скажи, ты все понимаешь?
— Кстати, — посмеиваясь, заговорила Клавдия, — ваша Тася очень милая девушка.
— Тася?! — вскочил Ефрем. — Милая девушка?! Ну да… — он совсем растерялся. — Ну да… Но вы-то, вы-то что о ней знаете?
Клавдия поднялась с места. Она не напоминала себе сейчас черненькую штучку.
— Хватит, — сказала она, — хватит мучить его, Илья, расскажи ему.
Клавдия вышла из комнаты.
— Вот что, Ефрем, — Илюша придвинулся. Он был серьезен. — Нужно сказать тебе, ты опоздал. Лепец уже разоблачен.
— Что?!
— И уже исключен из института за подлог. Легкая кавалерия выяснила, что Лепец — сын не ревельского мифического революционера, а самого реального кулака из Вотской области, замешанного к тому же в Лудорвайском деле. Пользуясь тем, что старые его документы (тоже, конечно, подложные) сгорели на известном пожаре Пермского университета в двадцать седьмом году, Лепец выдавал себя здесь за совершенно фантастическую беспризорную личность, чтобы окончательно сбить с толку «преследователей». И тебя в том числе…
Илюша захохотал.
— …И тебя, дорогой Ефрем! А еще друг, говорит! Обедали, говорит, вместе всю зиму! Ты не обижайся!
— Нет, зачем, — сказал Ефрем тихо, — зачем обижаться…
«Значит, — подумал он очень грустно, — национальным стыдом здесь и не пахнет… Просто — вылазка классового врага. И вылазка, не слишком хорошо замаскированная… Не слишком хорошо, нужно признать… Только я, дурак, не мог догадаться…»
— А меня, стало быть, он хотел зачумить, чтобы мне в институте никто не поверил, если бы я что рассказал?
— Стало быть, — согласился Илюша. — Но тут он перекрутил. Запутал только себя.
Ефрему и в самом деле стало не по себе.
Илья, еще раз как бы мельком взглянув на него, занялся газетой.
За окном летали вороны.
В соседней комнате кто-то вполголоса читал стихи. Ефрем прислушался: голос был басистый, мужской.
Стихи поразили Ефрема:
— В комсомоле состояла, активисткою слывала, щебетала языком. Невероятное случилось, из комсомола удалилась. Ушла, товарищи, ушла. Милиционера завела. Милиционера не простого, женатого, не холостого. А у жены детишки были, отца в мундире страсть любили… Мать детишек не стерпела, в общежитье полетела и на койку к нему села. Горько, горько заревела: «На ногах, смотри, опорки, дома нету хлеба корки, и детишки голодают, тебя в мундире вспоминают… Пойдем домой, и будь отцом. А ну, пойдем, не будь же подлецом!»