— Как все — проще жить? — переспросила она. Остановился и Иван Игнатьевич.
Над ними сиял фонарь — пуста улица, темны громоздящиеся одно над другим по отвесной стене окна, спал город.
— Да ведь мы все понемногу этим грешим, — виновато проговорил Иван Игнатьевич. — Кто из нас не подлаживается: как все, так и я.
— А вам не пришло в голову, что люди из породы «как все, так и я» непременно примут враждебно новых Коперников и Галилеев потому только, что те утверждают не так, как все видят и думают? К Коперникам — враждебно, к заурядностям — доверчиво.
— М-да. Недаром говорится в народе: простота хуже воровства.
— Воровства ли? Не простаки ли становились той страшной силой, которая выплескивала наверх гитлеров? «Германия — превыше всего!» — просто и ясно, объяснений не требует, щекочет самолюбие. И простак славит Гитлера!
— М-да. Но к чему вы ведете? Никак не уловлю.
— К тому, что мы поразительно слепы!
— А именно?
— Целый вечер спорили — дым коромыслом. И на что только не замахивались: обучение и увлечение, равнодушие и преступность, ремесленничество и техническая революция. А одного не заметили…
— Чего же?
— На наших глазах сегодня родилась личность! Событие знаменательное!
— М-да… Но, позвольте, все кругом личности — вы, я, первый встречный, если б такой появился сейчас на улице.
— Все?… Но вы, Иван Игнатьевич, сами только что сказали? кто из нас не грешит — как все, так и я, под общую сурдинку. Смазанные и сглаженные личности — помилуйте! — не нелепость ли? Вроде сухой воды, зыбкой тверди, лучезарного мрака. Личность всегда исключительна, нечто противоположное «как все».
— Если вы о Студёнцевой, так она и прежде была исключительна, не отымешь.
— Она отличалась от остальных только тем, что это «как все» удавалось ей лучше других. И вдруг взрыв — не как все, себя выразила, не устрашилась! Событие, граничащее с чудом, Иван Игнатьевич.
— Ну уж и чудо. Зачем преувеличивать?
— Если и считать что-то чудом, то только рождение. Родилась на наших глазах новая, ни на кого не похожая человеческая личность. Не заметили!
— Как же не заметили, когда весь вечер ее обсуждали.
— Заметили лишь ее упреки в наш адрес, о них говорили, их обсасывали, и ни слова изумления, ни радости.
— Изумляться куда ни шло, ну а радоваться-то нам чему?
— Нешаблонный, независимо мыслящий человек разве не отрадное явление, Иван Игнатьевич?
— М-да…— произнес Иван Игнатьевич, с сомнением ли, с осуждением или озадаченно — не понять.
Они двинулись дальше.
Их шаги громко раздавались по пустынной улице — дробные Ольги Олеговны, тяжелые, шаркающие Ивана Игнатьевича. Воздух был свеж, но от стен домов невнятно веяло теплом — отдыхающие камни нехотя отдавали дневное солнце.