Чтоб сменить разговор, Дубровский сказал:
— Ну вот, мы вроде и познакомились.
— Но мы даже не знаем, как вас зовут.
— Леонид! — представился Дубровский.
— А меня Лена, — сказала одна из девушек, протягивая руку. Ее подруга назвалась Валентиной.
— Валя! Такая молоденькая и уже замужем? — спросил Дубровский, заметив колечко на руке девушки.
— Что вы! Мне еще и двадцати нет.
— В наше бурное время некоторые успевают и к восемнадцати замуж выскочить.
— Почему «выскочить»? Наверно, влюбляются, а потом уж и замуж выходят.
— А вы еще ни в кого не влюбились?
— Я — нет.
— А вы, Лена?
— Не знаю, — смущенно ответила девушка.
— Есть у нее один парень, — вмешалась в разговор Валентина. — У немцев в пекарне работает.
— Доброволец?
— Не доброволец он, — обиженно заговорила Лена, метнув на подругу недобрый взгляд. — Он в плен попал, вот и согласился в пекарне работать.
— Я тоже поначалу в плен угодил. А теперь вот служу переводчиком. А вы, наверно, с родителями здесь живете?
— Нет, мы одни.
— На что же вы живете? — сочувственно спросил Дубровский.
— Работаем.
— Где?
— Тут, на одной кухне... Уборщицами.
— У немцев, значит.
— Как и вы. А у кого теперь можно работать?
Валентина пытливо посмотрела Леониду в глаза, перехватила его добрый, участливый взгляд и вдруг спросила:
— Вы нас осуждаете?
— Нет, почему же? Ведь жить-то надо. К тому же с работы вас и в Германию не отправят.
— Мы знаем. А вы давно в этом городе?
— Всего два дня. Кроме вас, еще ни с кем не успел познакомиться.
— Значит, нам повезло. Мы первые! — рассмеялась Елена.
— Надеюсь, и мне повезло. Я был бы рад снова встретиться с вами.
— Когда?
— Хоть завтра.
— Мы подумаем, — сказала Елена.
— А как же я узнаю, что вы надумали?
— Знаете что, приходите завтра вечером в городской парк, — предложила Валентина. — Если мы надумаем, то придем обязательно. А если нет, значит, не судьба.
— Я даже не знаю, где в этом городе парк.
— О! Это пустяк. Очень легко найти.
Валентина стала бойко объяснять, как пройти к городскому парку. Дубровский ее не перебивал.
— Ну, теперь поняли?
Он кивнул.
— Только мы не договорились о времени.
— Мы с Леной кончаем работать в восемь часов. В парке можем быть в половине девятого. Подождите минут десять.
— Ждите не ждите — это не разговоры, — разочарованно произнес Дубровский. — А мне так хочется встретиться с вами еще.
Он с мольбой заглянул в серо-голубые глаза Валентины, обратил внимание на румянец, вспыхнувший на щеках.
— Так мы же и не отказываемся, — уже мягче и обнадеживающе ответила она. — Мы подумаем и придем.
— Хорошо, я буду ждать вас до девяти часов у входа в парк. А в девять начало фильма. Если успеете, сходим в кино.
— А какой фильм? Откуда вы узнали, что в девять часов начало, если вы только приехали? — насторожилась Валя.
— Просто читать умею! — рассмеялся Дубровский. — Весь город обклеен афишами. Фильм называется «Средь шумного бала». В главной роли Цара Леандр. Это неплохая актриса. Так что не опаздывайте.
— Ладно, уговорили. А теперь будем прощаться. За углом уже наша улица. И нам не хочется, чтобы нас кто-нибудь видел вместе с вами.
Дубровский не стал спорить. Он попрощался с девушками. Больше ему понравилась Валентина. Она казалась более сдержанной, чем Елена, серьезнее, да и внешне она была привлекательней.
На другой день Дубровский освободился раньше обычного и за час до назначенного времени пришел в парк. Решив рискнуть, он заранее приобрел три билета в кинотеатр на девятичасовой сеанс и теперь задумчиво прогуливался по тенистым аллеям парка. Ему было над чем поразмыслить. Сегодня на утреннем построении полицайкомиссар Майснер во всеуслышание объявил о том, что фельдполицайсекретарь Рунцхаймер освобождается от должности и после сдачи дел отправляется в Германию к новому месту службы.
Нет, Дубровский не переживал за Рунцхаймера. Он больше раздумывал о себе. Все-таки положение личного переводчика Рунцхаймера открывало перед ним немалые возможности. А с этого дня он становился рядовым переводчиком тайной полевой полиции, которого может использовать любой следователь. Эта перспектива и радовала, и огорчала. Радовала потому, что наконец-то он избавлялся от всемогущего шефа с явными признаками садизма, и огорчала ввиду того, что отныне он лишался солидного источника, из которого черпал достоверную информацию. Одновременно его продолжала мучить мысль о возможной гибели Пятеркина, о недоставленном Потапову донесении, о необходимости срочно найти выход из создавшегося положения.