— Да-да! Не удивляйтесь. Вы же не донесли на меня, когда узнали о недостаче бланков на бирже труда!
— На какую же помощь вы рассчитываете?
— Сегодня нам важно ваше принципиальное согласие. В дальнейшем вы будете поддерживать связь только со мной. Я буду передавать вам наши просьбы, и только мне вы будете сообщать интересующие нас сведения.
— А какие гарантии?
— Советскому командованию будет известно о вашей помощи.
— Я не о том. Где гарантия, что ваши товарищи меня не выдадут немцам при определенных обстоятельствах?
— Вас здесь никто не знает. А нам, при определенных обстоятельствах, как вы только что выразились, выгоднее молчать, нежели называть ваше имя. Ведь, находясь на свободе, вы сможете помочь нам больше, чем оказавшись в одной камере с нами.
— Это логично.
— Так вы согласны?
— Да! Попробую помогать вам по мере сил и возможностей. Начну прямо теперь. Я не спрашиваю, к какой организации вы принадлежите, но думаю, что вам небезынтересно было бы знать, что в тайной полевой полиции известно о существовании в Сталино партизанской организации.
— Откуда вы знаете, что такой отряд существует?
— Вот видите, я назвал это организацией, а вы совершенно точно определили, что это отряд.
— Не будем играть в кошки-мышки. Нас действительно интересует, откуда немцам известно о существовании такой организации.
— Несколько дней назад в тайную полевую полицию доставили двух членов этой организации. Их задержали между Макеевкой и Харцизском. Они пробирались к фронту. Один из них признался, что шли в Ростов с донесением к майору Передальскому.
Ольга нахмурилась. Немного помолчав, она глухо проговорила:
— Возможно, такой отряд существует. Правда, мне о нем ничего не известно. Быть может, это ложные показания?
По тону, каким она это сказала, Дубровский понял, что попал в точку.
— Вы помните фамилию того, который назвал майора Передальского? — отрывисто спросила она.
— Нет. Я не знаю ни того ни другого.
— Откуда же у вас такие сведения?
— Мой сослуживец, следователь ГФП, поделился со мной итогами своей работы. Он чех и впервые услышал фамилию Передальский. Вот и спросил меня, бывают ли у русских такие фамилии. А насчет партизанского отряда подтверждает и другой человек...
— Кто? — резко перебила его Ольга.
— Немецкий дезертир, бывший гренадер СС Ганс Унгнаде, который, если ему верить, поддерживал связь с этой подпольной организацией.
— Что еще говорит этот Ганс?
— Теперь уже ничего не скажет. Вчера утром его расстреляли.
— Спасибо за информацию. Было бы хорошо, если бы вы держали нас в курсе мероприятий тайной полевой полиции по борьбе с «партизанскими бандами». Так, кажется, у вас называют советских патриотов?
— Вы не ошиблись. И еще, передайте товарищу Шведову, что за домом его матери установлена слежка.
— Спасибо. Она там уже не живет.
Дубровский мельком взглянул на часы.
— Однако я заговорился с вами. А я ведь предупреждал, что у меня есть еще дела.
— Хорошо, сейчас вы уйдете, а я подожду Марию. Но давайте договоримся. Впредь будем встречаться здесь.
— Когда?
— Как только возникнет необходимость. На бирже труда договариваемся о встрече и после окончания работы идем сюда.
— Я согласен. Только не вместе.
— Что «не вместе»?
— Приходим сюда порознь.
— Да, конечно. Не будем давать пищу для разговоров сотрудникам биржи труда.
— Тогда до встречи. Желаю успехов.
Дубровский попрощался с Ольгой и вышел на улицу.
16
Связь с городским подпольем обрадовала и вместе с тем насторожила Дубровского. Теперь он сможет помогать этим отважным людям, а при случае может рассчитывать и на их помощь. Одновременно в душу закралось и беспокойство. «Имел ли я право соглашаться на них работать? Но сведения, которые я могу им сообщить, предостерегут их от неожиданных акций тайной полевой полиции. Да и встречи с Ольгой Чистюхиной не столь уж обременительны. Мы и так довольно часто видимся с ней на бирже труда».
С этими мыслями Дубровский подошел к зданию ГФП, быстро взбежал по ступеням и, миновав часового у двери, очутился в прохладном вестибюле, где Александр Потемкин разговаривал с Максом Борогом. Завидев Дубровского, Макс Борог приветливо улыбнулся и подозвал его.
— Ты слышал, Леонид, русские овладели городом Тростянец, — вполголоса проговорил он. — Они перерезали важную железнодорожную линию Сумы — Харьков. Я не удивлюсь, если через несколько дней главная квартира фюрера сообщит о вынужденном отводе германских войск из Харькова.