— Надо разрешить людям развести костры. Пусть посушатся, — предложил Ушияк.
— А я думаю, не следует этого делать. По шоссе в любую минуту могут немцы проехать...
— Ну и пусть себе едут, — перебил Ушияк. — Ночью в лесу нам бояться некого. Боши сюда никогда не сунутся. А если полезут, у нас есть чем ответить. Четыре партизанские роты — это сила. Так что пусть жгут костры. Застудить людей можем.
— Послушай, Ян, не дело ты говоришь. Ведь на той стороне эшелон подорвется. Уцелевшие немцы нас по кострам сразу разглядят...
— Зачем разглядят? К тому времени мы все костры потушим.
— Да чтобы их разжечь, минут двадцать нужно, А обсушиться все равно никто не успеет. Так что давай уж потерпим. Пройдем быстрым шагом километра два-три, перевалим за эту вершину и там уж на ночь привал устроим. И костры жечь можно, и на сушку времени хватит.
— Хорошо, хорошо! Уговорил. Только я думал, ты храбрый, решительный, а ты очень осторожный человек. Партизан должен уметь рисковать...
— То, что ты предлагаешь, — не риск, а головотяпство.
— Не понимаю такое слово, — обиженно проговорил Ушияк. — Как можно голову тяпать?
— Зачем сердишься, Ян? Это у нас поговорка такая.
— А у нас про голову другая поговорка есть: лоб широк, а в голове тесно.
Мурзин рассмеялся:
— Это совсем не то. Мы еще говорим: ум хорошо, а два лучше.
Ушияк промолчал, задумавшись, потом оживленно заметил:
— Это я понимаю. Очень хорошая поговорка. Надо запомнить. Ум хорошо, а два лучше, — повторил он назидательно. — Совсем как у нас с тобой. Сначала по-разному думаем, потом вместе правильно решаем. Так я говорю, Юрий-братор?
— Верно! — обрадовался Мурзин, довольный тем, что любитель русских поговорок Ушияк по достоинству оценил и эту.
Пройдя еще метров тридцать, они наткнулись на большую группу партизан. Ушияк отыскал командиров рот, приказал им строить людей и вести всех на вершину горы. Только первую роту он оставил в боевом охранении до прихода подрывников.
— Наверху не останавливайтесь. Спускайтесь в лощину и разжигайте костры, сушите одежду. По кострам мы вас отыщем. Выполняйте, — сказал он, отпуская командиров рот, и, обращаясь к Мурзину, добавил: — И ты, Юра, с ними пойди. А я с первой ротой останусь. Мы вас быстро догоним.
Как ни хотелось Мурзину остаться здесь и дождаться Куделю, но спорить с Ушияком в присутствии партизан он не стал.
— Что ж, Ян, раз гость — ишак хозяина, надо повиноваться. — Мурзин дружески похлопал Ушияка по плечу.
До вершин горы было не более семисот — восьмисот метров. Но взбираться по заросшему лесом крутому склону пришлось не менее часа. За это время еще один железнодорожный состав прогромыхал внизу в ущелье. Навьюченные оружием и боеприпасами люди остановились, прислушались, напряженно ожидая взрыва. Но только дробный перестук колес гулко раздавался в горах.
«Неужели не сработала мина? — с досадой подумал Мурзин. — А может быть, Павел Куделя напоролся на немецкий патруль?.. Но тогда мы бы услышали перестрелку. Живым он немцам не дастся».
Долго тянулись минуты в ожидании следующего поезда. Больше половины партизан уже достигли вершины горы и кое-кто начал спускаться по обратному склону, когда в ущелье послышался приглушенный гудок паровоза и отдаленный гул. Мурзин насторожился. И вдруг мгновенная вспышка света прорезала мглу, озарила низкие тучи. И тотчас горы дрогнули от резкого взрыва. И... пошли гулять по ущельям раскаты весеннего грома.
Да, да! Именно ранний весенний гром припомнился Мурзину, когда звучное эхо взрыва перекатывалось в горах. Будь рядом Павел Куделя, капитан стиснул бы его в объятиях, поздравил с еще одной партизанской победой. Но Куделя сейчас где-то там, внизу. Он, верно, уже перебрался через бурный поток и в кромешной тьме вместе с другими карабкается на эту вершину.
Думая о Куделе, Мурзин еще не знал, что его боевой друг и верный телохранитель уже никогда не будет рядом, никогда не сможет неотступно следовать за ним, чтобы прикрыть его своим телом в критическую минуту. Только потом, позже, возле потрескивающего костра догнавшие отряд подрывники поведают капитану о гибели бесстрашного молдаванина...
По их торопливому, сбивчивому рассказу Мурзин представит себе все, что произошло.
Куделя закладывал мину в ямку, приготовленную другими партизанами. Неожиданно послышался шум приближающегося поезда. Приказав остальным спуститься к реке и начать переправу, Куделя стал осторожно ввинчивать взрыватель. Теперь все дело решали секунды. Луч паровозных фар уже дотянулся до партизана. С середины реки было видно, как метнулась в сторону одинокая фигура Кудели. А через мгновение последовал взрыв. Паровоз ткнулся в шпалы, завалился на бок и скатился с насыпи. Через него со скрежетом, громоздясь друг на друга, покатились вагоны. В диких воплях обезумевших немцев затерялся одинокий вскрик Павла Кудели, раздавленного бесформенной грудой обломков.