До города Фриштак было около десяти километров, и Мурзин решил переждать день в домике лесника Свачина. К обеду вместе со Степановым он разработал подробный план визита в помещичье имение, а с наступлением темноты повел партизан к городу Фриштак.
Решили использовать Попежика как приманку и захватить в его доме нескольких жандармов.
К имению Попежика добрались лишь в полночь. Помещик уже спал. Когда его разбудили, он долго протирал глаза, стараясь понять, кто стоит перед ним. Наконец пришел в себя, быстро вскочил с постели и трясущимися руками стал натягивать одежду.
— Та-ак! Это ты хозяин имения? — спросил Мурзин.
Попежик молча кивнул. Рука его никак не могла попасть в рукав куртки.
— Почему ты издеваешься над своими рабочими? Почему притесняешь крестьян, которые у тебя работают?
— Ни-и, ни-и... То не есть правда. Я есть честный человек... Я хочу помогать партизан...
— Хорошо! Посмотрим, как у тебя это получится. — Мурзин убрал в кобуру пистолет, уселся в мягкое кресло. Степанов и около десятка партизан стояли рядом. — Так вот, господин Попежик, сейчас ты пойдешь к телефону и позвонишь в полицию города Фриштак. Скажешь, что к тебе в имение зашли два раненых партизана и нужно срочно приехать, чтобы захватить их врасплох. Понял?
Попежик растерянно озирался по сторонам.
— Ну, ну, решайся. Где у тебя телефон?
— Телефон там... Во дворе... В другом помещении...
— Значит, пойдешь туда и позвонишь. Журавлев, Арзамасцев! Проводите барина. И смотрите, если начнет дурить, кончайте его на месте. Понял, Попежик?
Когда Журавлев и Арзамасцев увели Попежика из спальни, Степанов, в чем был, развалился на мягкой пуховой постели.
— Вот ведь как живут люди! Не то, что мы, на голых нарах да на полу.
— Ничего. Живы будем, и мы после войны отоспимся, — ответил Мурзин. — А сейчас давай-ка расставляй народ. Надо же с почестями встретить господ жандармов.
Через несколько минут, когда в спальне остался Мурзин с двумя партизанами, вернулся Попежик в сопровождении Арзамасцева и Журавлева.
— Пан велитель! — обратился он к Мурзину еще с порога. — Сейчас приедут. Будут здесь через полчаса. Вы спрячьтесь в соседних комнатах, а я пойду их встречать к воротам...
— Нет, судруг Попежик. Не будет по-твоему. Раз нам оказана такая честь, мы сами встретим жандармов. Вы, — обратился Мурзин к Журавлеву и Арзамасцеву, — оставайтесь с ним здесь, а мы пойдем встречать гостей.
Четверых партизан Степанов поставил возле ворот. Несколько человек остались в темном коридоре. А сам Степанов вместе с Мурзиным и остальными разместились возле окна в кабинете Попежика, чтобы схватить жандармов живыми, когда они войдут в кабинет.
Вскоре на дороге к имению засветились фары легкового автомобиля. Выхватывая из темноты кружащиеся снежинки, лучи света приближались к воротам усадьбы. Наконец машина остановилась возле самых ворот, фары потухли, и вместе с темнотой на землю опустилась напряженная тишина. Четыре темные фигуры направились через двор к флигелю.
Неожиданно у входа в дом раздался чей-то возглас на немецком языке и началась свалка. Мурзин, Степанов, а за ними и остальные партизаны бросились опрометью из кабинета на улицу. Степанов с ходу кинулся на здоровенного фашиста, пытавшегося вытащить из кобуры пистолет. Через мгновение тот лежал уже на снегу, а Степанов, усевшись на него верхом, закручивал ему руки за спину. С остальными тремя тоже справились без единого выстрела.
Оторопевших жандармов привели в кабинет помещика. Из соседней комнаты ввели перепуганного хозяина. Жандармский офицер со связанными позади руками стал истошно кричать на трясущегося Попежика. Он ругал его то на немецком, то на чешском языке и все норовил высвободить руки.
— Ну ладно! Хватит! — прервал его Мурзин и стукнул рукояткой пистолета по письменному столу.
Жандармский офицер умолк, презрительно оглядел партизан. Фуражку он потерял во время борьбы, белесые волосы его были взлохмачены. Из-под густых нависших бровей на партизан глядели сверкающие ненавистью голубые глаза.
— Настоящий ариец! — уже спокойнее проговорил Мурзин.
— Партизан! Бандит! Капут! — выкрикнул тот. Слезы бессильной ярости стремительно покатились по его гладко выбритым щекам к подбородку.