Мишка окончил чтение. Все молчали. Первым заговорил кузнец:
— Не верится, что помещик писал. Кто‑нибудь из наших, а может, сам Толстой.
— Знамо, Толстой, — поддержал и Ворон. — Он лихо распекает.
— Здорово отчехвостил. В сенате, слышь, половина сумасшедших.
— Толстой больше на синод нападает.
— А это не все равно?
— Нет. Синод — духовная власть, а сенат вроде совета при царе, — пояснил Харитон.
— Один черт, что синод, что сенат! — сказал Самсон. — А вот о бабах и ребятишках нам надо подумать. Харитон, не вывезти ли их куда на время?
— Обсудим, — сказал Харитон. — Мельницы работают?
— Крутят.
— Надо всю барскую рожь перемолоть. Кто хочет, пусть в другие села к родным везет. Казенные лошади где?
— У Гагары на конюшнях. Да, слышал, Семен Гагарин мужиками убит на усмирении в Белоруссии?
Кузьма тоже с ним. Усмирители! Там они усмиряют, а тут их усмиряют.
— Ты что? — спросил меня Харитон.
— Так пришел.
— Молодец, упредил нас. Так и делай. Заметишь — беги сюда. Песни пишешь, аль бросил?
— Пишу, — сознался я. — Новая есть.
— Напиши, как мы казаков хлестали. Напиши, чтобы ее петь можно было. Ну, вроде «Вставай, поднимайся, рабочий народ».
Харитон похлопал меня по плечу. Телеграфист посмотрел на меня с удивлением.
— Это не дяди Ивана сынишка?
— Видишь, облик‑то тетки Арины.
Мне лестно слышать, что я похож на мать.
— Помощник нам растет, — добавил Харитон. — Это он прибежал сказать о казаках, он всполох бил. Здорово попало от казака?
— Зато и я хватил его каленым дикарем. А то бы дяде Самсону быть без головы.
— Слышь, Самсон? Сапоги парнишке купи. Прочитай‑ка нам свою новую песню.
Я вынул тетрадь. Харитон, увидев ее, воскликнул:
— О–о, да у него тут вон сколько!
— Плохо что‑то клеится, — сознался я и, отыскав, начал читать новое, не дописанное в поле, на барской меже, стихотворение.
— Хорошо, — похвалил Харитон. — Верно, мы терпели до поры, потом взяли топоры. И вот пики насадили. О земле тоже верно. Наша должна быть вся земля. Еще будешь писать, напиши, что у нас есть родные братья — рабочие. С ними мы заодно. Не забудешь?
— Нет, не забуду, — сказал я.
22
Что‑то тяжелое грохнуло и загудело… Я бегу в село, кричу: «Казаки, казаки!» Вот уже церковь, вот веревка от колокола. Я испуганно бью, кричу, бью и кричу. Кто‑то ударил в плечо.
— Петька–а, Петька, вставай!.. Вставай скорее!
Я проснулся.
— Отец, отец!.. — кричала мать.
Босиком выбежал на улицу и остановился, пораженный. Изо всех изб выскочили люди, что‑то кричали. А колокол все бил всполох. Вот ударили во второй, в большой. Он гудел страшно, будто стонал.
— Где горят? Где горят? — выбежала мать, а за ней и отец. — Куда народ‑то бежит?
Я не успел ответить матери: из верхнего конца на взмыленной лошади один за другим пронеслись верховые. Не переставая, они кричали:
— Казаки, казаки! Эй, люди–и, казаки едут!
Они промчались мимо. Одного я узнал. Он гулял на свадьбе у дяди Дениса. Верховые были из деревни Тучино.
— Ма–атушки! — взвизгнула Марья, жена убитого Ивана Беспятого, и упала.
У меня затряслись руки и ноги. Взглянул на мать.
Лицо у нее синее, как тканина. Тонкие губы дрожат.
Бом–бом–бом–бом! — гудел большой колокол.
— Мамка, не бойся, не тронут! — крикнул я и побежал к церкви.
Холодно, чуть занималась заря. Возле церкви народ. Бегали с места на место, что‑то кричали. Верхом на казачьих лошадях прискакали Лазарь и Харитон.
— Мужики! — закричал Харитон. — Что вы ералаш устроили!.. Прекратить звон! Скажите, чтобы перестали. Дружинники… десятники, соберите отряды… По местам! Крикните, чтоб перестали звонить!
Мы, куча ребят, вбежали в колокольню и, опережая друг друга, полезли наверх. На колокольне — Тимофей Ворон и Евсей. Они били в набат. Мы замахали руками, у Евсея вырвали веревку.
— Где казаки? — бросились мы к окнам.
— На бугре. Вон к Тучину спускаются.
В предрассветной заре едва видны дали. Но зоркий глаз Ворона заметил, как с горы медленно сползало что‑то грозное. Когда стих звон, Харитон крикнул нам: