«Арестован. Караулят».
— Лови, лови! — вдруг послышалось на улице. Я отпрянул к чьей‑то мазанке и прижался к углу. По дороге бежала корова Попадья. За ней гнались трое верховых. У одного в руках веревка. «Что они хотят с ней делать?»
Вдруг я вздрогнул. На плечо легла чья‑то рука. Оглянулся — и сердце отошло. Передо мной стоял Павлушка.
— Дружище, — обрадовался, — ты жив?
— Чуть не кокнули.
— Расскажи, что видел.
— О–о, не спрашивай… Глядн‑ка! — воскликнул Павлушка, — корову поймали.
Попадю, верно, поймали. Она упиралась, сзади хлестали ее нагайками. Потом рысью прогнали к церкви.
— Резать будут, — сказал Павлушка.
— Много драгун и казаков?
— Казаки уехали в другие села. Драгун осталась сотня. Вторая с пушками тоже уехала. Арестованных угнали…
— Много?
— Человек с полсотни. Тут и владенинских захватили, и из второго и из третьего обществ. Наших — человек пятнадцать.
— Кого?
— Первого — старосту, за ним — Ворона, он ранен в ногу. На телегу навалили, связали. Лазаря забрали. Глаз ему вышибли. Эх, и злой этот генерал! Порол сам. Лазарю пятьдесят всыпал.
— Еще кого забрали?
— Деда Никиту вместе с Кириллом. Евсея Клюшкина тоже. Эх, тот и дрался! Не хотел сдаваться. Прикладом оглушили. Погорельцев этих тоже. Дядю Дениса…
— Вот ему и Сибирь, — вздохнул я.
— Сибирь‑то что, повесят всех. Жену Ивана Беспятого чуть не убили. Она лошади в бок вилы всадила. Били ее как! О своем крестном ничего не слыхал?
— А что?
— Ревут, как у Ширяевых.
— Убит?
— Некому и на клиросе будет петь… А поп наш раньше сбежал. Как стадо угнали, он с семьей на двух подводах подался. В его доме теперь губернатор и генерал.
— Твой отец где? — спросил я.
— В степь подался.
— А о моем отце ничего не слыхал?
— Нет. Вот учитель наш в грудь ранен.
— Как он попал?
— Из берданки стрелял… А что ты, — Павлушка оглянулся, — что о Харитоне не спросишь?
— Страшно! Ну, уж говори, где они с Мишкой?
Павлушка прищурился и тихонько присвистнул.
— Убиты? — схватил я его за руку.
— Нет, — шепнул он.
— Арестованы?
— Надо сперва найти их.
— Ну?
— То‑то. Как ни искали их, как ни допытывались, ровно сквозь землю провалились.
И еще тише Павлушка зашептал:
— У Харитона потайное место есть. Пещера Лейхтвейса.
Павлушка улыбался. Мы невольно обнялись.
— Вот какими надо быть, — сказал я. — Хочешь таким?
— А ты что же думаешь, — ответил он, — подрастем и будем такими.
— Ну, я пойду домой. Мать мою видел?
— Она убегала с ребятишками. Теперь, чай, пришла… Обыск у всех идет. Рожь и овес подчистую выгребают.
Я направился домой. Посредине улицы обоз. Сзади подвода Настиного отца.
— Куда повезете? — подошел я к нему.
— На станцию.
— Чей хлеб?
Настин отец ответил угрюмо:
— У всех отбирают. Этот воз у Василия Госпомила выгребли.
— Он ведь не ездил.
— Мало что! И еще раз его выпороли. Залез в сусек и кричит: «Не дам!» Иди‑ка ты. Драгун скачет.
Робко открыл я дверь нашей избы.
— Живы?
— Мамки дома нет, — ответ–ил Филька.
— Где она?
— Отливает тетку Марью водой. Солдаты насмерть изуродовали.
— А тятька?
— На печи в углу.
— Отец! — крикнул я. Никакого ответа. — Спит, что ль?
— Боится. Не трогай его.
— А ты где был? — спросил Фильку.
— В погребе сидел.
Вошла мать, с ней Мавра и моя нареченная теща. Глаза у них заплаканы.
— Вы что? О чем плачете?
— Кому теперь нужны сироты. Пять человек оставила.
— У нас обыска не было?
— Был, да в сусеках пусто. Отца вон отстегали.
— Как? Ему тоже попало? Тятька–а!
Не то вздох, не то стон послышался с печи, а потом сложные причитания:
— Господи Исусе, помилуй нас, грешных, помилуй… святая троица, избави нас от напасти, избави… Пантелеймон великомученик, исцели нас, исцели…
И не введи ты нас во искушение, и пронеси ты, господи, эту грозу, растуды ее мать! — внезапно закончил он.
Первый раз в жизни я слышал, как отец выругался. Я невольно улыбнулся и крикнул ему на печь:
— Тятька, не кощунствуй!
— Что?
— Не ругайся! Поп грехи не отпустит.
Отец немного помолчал, затем вдруг так нескладно, шиворот–навыворот выругался, что все бабы, я и Филька невольно засмеялись.