Отец безнадежно вздыхает и даже улыбается. Ви димо, изба ни в какие его планы никогда не входила.
— Корову по боку? — спрашивает он.
— Зачем корову!
— Телку? Ее и так продавать. Она в кредитку замычит.
Отец качает головой и опять, теперь уже один, нюхает и нюхает поспешно. Стало быть, волнуется.
— Пенсию мне будут выдавать, — утешаю его. — Мишке напишу, он писарем в штабе, — поможет. Там на себя где‑нибудь займу, — мне‑то дадут, — вот и сруб.
Отец оживился. Думает: «Слава богу, сын взялся». И уж сам расщедрился:
— Куда ни шло, сынок, две четверти овса при ложу. Изба у нас… до первого ветра, — снесет.
И начались наши мечтания. Домечтались до того, что и телку надо «пихнуть» в избу, а избу поставит нам дядя Федор, брат матери, плотник. Только где готовый сруб подыскать?
Начали гадать, сколько будет стоить новый, если купить на станции, и сколько, если попадется где‑нибудь у мужика. Я пошел дальше. Как ни плоха наша изба, из нее три стены, гляди, выйдет. Поставить на глину.
— Вот и пятистенка у нас, — торжествую я и уже представляю свой дом.
— На глину можно. Глина удержит, — соглашается отец. — Глина, она, сынок…
Но он не договорил. Дверь в амбар распахнулась, и показалось испуганное лицо матери.
— Эй, ты, чего сидишь? Не слышишь, что там идет? — и она указала по направлению к улице.
— Пожар, что ль? — вскочил я первый..
— Похуже, Петя. Скотину на войну забирают. Рев‑то слышишь?
Рев действительно слышен. Я и раньше его слышал, но думал — стадо пригнали.
Идем с матерью домой, отец торопливо запирает амбар и спешит за нами.
— Ведь у нас‑то не отберут? — говорю матери.
— Телка так и ухнет. Я Ваське велела ее на гумно гнать. Вон она, — указала мать.
Телка была не на гумне, а в коноплях, в борозде. Туда загнал ее Васька.
— Что же, даром они отбирают? — спросил я, так как при мне еще не было этого.
— Казенна расценка, — сказала мать, а у самой зуб на зуб не попадает.
Вообще‑то мать боится всякого начальства, а тут даже, как она говорит, «два с ружьями».
— Да не бойся ты! — успокаиваю мать, но меня тоже трясет.
Вдоль улицы ехали две подводы. Сзади к телегам были привязаны несколько коров и телок.
Двое военных, староста, писарь, еще один в штатском и двое понятых шли вдоль изб. Впереди — писарь. В руках у него список.
Останавливались не у каждой избы. Сейчас задержались у Никишиных. Старик вышел босой и сразу начал что‑то кричать, размахивать руками, но со двора уже выводили телку. Ее начал ощупывать незнакомый толстый человек.
— Сколько? — спросил его военный.
Не задумываясь, тот ответил:
— Семнадцать.
Старик снова принялся размахивать руками, кричать. Но военный тихо и ласково ответил ему:
— На войну берем, старина. Солдат надо кормить!
— У меня двое воюют, — прохрипел старик.
— Вот им и пойдет.
— Мне тридцать дает лавочник.
— То лавочник, а то казна.
— Дурак — не отдал! — воскликнул старик со слезой.
— Не умен, выходит, — согласился тот.
И оба военных весело рассмеялись.
Мать стоит в двери и дрожит, будто ее лихорадка треплет. Отец рядом со мной. Он без шапки. Лысина его блестит на солнце.
— Тятька, — шепчу ему, — я буду с ними говорить.
Быстро бегу в мазанку, надеваю на шею косынку, кладу в нее руку.
Вот они все ближе, ближе. Пройдут или остановятся?
— Здорово, солдат, — не доходя, говорит писарь. Я отвечаю. Он кивает на руку: — Болит?
— Да, не заживает.
Еще что‑то хотел он спросить, но уже подошли все. Я смотрю на военных. Один из них унтер, второй — прапорщик.
— Здравствуй, — говорит прапорщик тихо.
— Здравия желаю, ваше благородие, — отвечаю я не спеша.
— Давно с фронта? Что с рукой?
Вынимаю из косынки руку, показываю. В глазах его пробегает не то сочувствие, не то брезгливость.
— У них телка, — вдруг выпаливает староста.
Прапорщик смотрит на старосту, потом опять на меня. И не старосту, а меня спрашивает:
— Это ваша изба?
— Да, наша.
— Как вы в ней живете?
— Я ночую в мазанке, а остальные в сенях.
Плохо живете, воин. У вас есть лишний скот?
У меня ноги задрожали.
— Телушка есть, верно. Только, ваше…
— Самим нужна?
— На избу мы ее хотим продать. Телушка‑то дрянь.
Мать вышла. Лицо у нее синее, губы почернели.
— Господа хорошие, не отбирайте. Люди знают, как живем‑то. Ранетый вот, да на войне трое, да пятый готовится, — сразу выпалила мать.