Он долго еще что‑то говорил, то увещевая, то намекая, то грозя. Я слушал, и в горле у меня пересохло. Наконец он перевел разговор на брата, да и то сначала упомянул о тысяча девятьсот шестом годе, о всех тех событиях, когда в схватке с драгунами пали отчаянные мужики нашего села.
— Вы тогда еще были мальчиком, но тоже замешались в такое нехорошее дело. Но с маленьких мы не спрашиваем… А теперь взрослый… Давно уехал ваш брат Михаил?
— Вы сами знаете, когда.
5 — Что он тут проделывал?
— То есть, как «проделывал»? Брат приезжал в отпуск. Отдохнул, купил сруб на избу, успел жениться, ну, и все прочее.
— Вот это «все прочее» мне и важно. Брат — революционер! Да, да! Вы что, не знаете? Может быть, даже такое слово слышите в первый раз?
— Нет, слово такое я слыхал. Так называют студентов каких‑то.
— Эх, если бы только студентов! Но что ваш брат таков, вам это лучше меня известно. Больше того, он, как их еще называют, демократ–социалист.
— А это что такое? — притворно удивился я.
— В десять раз хуже. Да, да! Как же!
Я пожал плечами, переглянулся с Игнатом, с понятыми. В горле у меня совсем пересохло.
— При чем я тут, Александр Васильевич?
Он погладил Цербера и усмехнулся.
— Мне все известно, писарь. А вам стыдно. Вы — воин, защищали даря, веру и отечество. И вы связались с этими.
— Не связался я с ними и знать их не знаю. Скажите, кто они такие?
— Шайка разбойников. Против престола мутят.
— Эка, — вздохнул я. — Что они, с ума сошли? Неужели и сейчас?
— Именно. В такое время, когда… И вот твой брат… Кстати, в каком он чине? Где служит?
— Зауряд–военный чиновник. Служит в штабе полка.
— Раз до такого чина дошел, значит, с умом.
— Он неглуп. Но он и на фронте воевал как следует. Он не все время в штабе. В тылу не отсиживался, отечества не предавал…
— Золотой брат… зауряд… — перебил он, усмехнувшись, — только по его шее петля давно скучает.
— Мой брат служит родине.
— Сборище у вас было? — свирепо прошипел он.
— Сход?
Вдруг урядник, этот смирный образованный человек, сын попа, вскочил и, чуть не споткнувшись о пса, заорал на меня:
— Марфутку вертишь? Вола за хвост крутишь? Я с тобой по–человечески, а ты? Выкладывай все! Ну? Какие книжки читали у Семена? Кто был? Ну?
Цербер, видя, что хозяин брешет на меня, тоже принялся лаять и царапать гнилой пол. А урядник все кричал и топал ногами. Игнат сидел бледный, понятые испуганно посматривали то на меня, то на урядника.
— Читали книги?
— Читали! — крикнул и я.
— Называй!
— Роман «Антон Кречет», — назвал я первое попавшееся на язык произведение.
— Кречет? Врешь! Знаю я, какого Кречета.
И урядник так стукнул кулаком по нашему ветхому столу, что опрокинулась солонка и ложки полетели на пол. Цербер бросился к ним и начал их грызть.
— Лениным прозывается тот Кречет! — задыхаясь, прохрипел урядник.
Меня ударило в пот. Чувство страха, удивления и какой‑то отдаленной радости ощутил я в одно и то же время. Значит, если он, урядник, слышал о Ленине, то Миша говорил мне правду. Значит, книги его известны не только нам.
— Нет, романа «Ленин» мы совсем не читали. «Андрея Кожухова», «Фому Гордеева» читали, а «Ленина» нет.
. — Не роман «Ленин», а он сам, ихний главарь, написал. Да что ты мне… — и он длинно и сложно выругался.
— Ей–богу, ничего не знаю! — воскликнул я. — Кто писал, о чем?
— Книжку «Что нам теперь делать?» читали?
— Первый раз слышу. Там про инвалидов?
— «Ко всем бедным в деревне» — тоже, скажешь, не знаю?
«Какая же сволочь доказала? — мелькнуло в голове. — Кто мог выдать? И названия перепутали!»
— Вот что, — охладел он, — показывай, где эти книги. Добром показывай, иначе нанду с этой собакой.
— Ищите хоть… с медведем, — сказал я.
— Староста, понятые, приступайте!
Они начали искать под печкой, под кутником, открывали неприбитые половицы, заглядывали в горшки, где у братишки были бабки. Даже иконы сняли, в коник слазили. Словом, в доме щелей много, заглянули в каждую.
Вышли в сени. Урядник, обнажив шашку, принялся тыкать ею в солому, будто книги — это живое существо, которое закричит. Затем приказал развалить кучу кизяков, на которых сидели куры. Игнат, взглянув па кизяки, сказал:
. — Под ними, ваше степенство, не токмо книги, бревна давно бы сгнили.
Урядник взял пса за ошейник, подвел ко мне. Пес обнюхал меня страшной мордой, разинул пасть.