Повести

 — Отобьем землю, вот и пруд будет наш, — решительно заявил Ванька.

Мы закурили. Ванька предложил сходить в овраг. Там когда‑то видел он родник и развалины давнишней плотины.

Коровы все до единой лежали. Со стойла они не уйдут. Да и идти им некуда: степь — голым–гола, вдали серый, потрескавшийся пар.

Овраг — как гигантская борозда. В нем теперь совершенно сухо. На дне — камень и песок. Высоко над обрывом — огромное отверстие, промытое весенней водой. В нем свободно уместятся три человека. Ванька первый забрался в эту промоину и скрылся в ней. За ним — Данилка. Я пошел над протоком. Саженей за двадцать нашел сверху выходное отверстие. Этот подземный лабиринт походил на огромную нору невиданного зверя.

Выпачканные землей, вылезли наверх Ванька и Данилка. Лица у них испуганные.

 — Чуть не задохлись, — сказал Данилка. — В одном месте — ни взад, ни вперед.

Побродив по оврагу, осмотрев размытую плотину, мы вернулись к стаду. Старика еще не было. Среди коров прыгали галки с раскрытыми от жары клювами.

Набрали сухого помета, заложили в печурку, зажгли. Пахучий дым шел вверх. Мы лежали молча. Глубоко в небе я заметил точку. Это парил коршун. Что он может высмотреть сейчас в степи?

Изредка то один из нас, то другой вставал и смотрел на барские поля.

 — Нет, не прискачут стражники! — заключил Ванька. — Косорукий промолчит. Стыдно ему, чай, сказать: пастухи, мол, меня избили.

Из‑за дальнего кургана
Мы не ждали к нам Ивана, —

сложилось у меня. И слова, сначала вразброд, как коровы, затем стройно, как косцы в степи, уже шли сами:

Но приехал в виде буки
Этот самый Косорукий
И давай на нас кричать,
Поминая часто мать.
Косорукий, барский пес.
Кто тебя сюда занес?
Ну, какое тебе дело,
За карман, что ль, твой задело?
Или жалко корм коровам?
Землю отняли у дедов.
Все вам мало, мало все вам.
Так за дедов вступят внуки,
Уезжай‑ка ты отседа,
Уезжай‑ка, Косорукий!
Но он пуще разъярился,
Деда старым псом назвал,
Тут и дед наш рассердился, —
Не на труса ведь напал.
Дед мигнул нам с Ванькой глазом.
Догадались мы тут сразу,
Что не нужно лишних слов
Для помещичьих ослов.
Вмиг мы плети развернули, —
За семь бед — один ответ, —
Мы по лошади хлестнули,
А по нем хлестнул сам дед.
Смирны мы до той поры,
Коль не грянет мщения час.
Не узнать тогда уж нас.
Мы отточим топоры.
Кровь в народе закипела.
Время этому приспело.
Много будет грозной брани.
Не у стада, не на грани,
А в имении самом.
Скоро, скоро будет дело.
Так судьба, видать, велела —
Раздувать везде пожар.
Уничтожить племя бар,
Землю ихнюю забрать,
Безземельных наделить,
Чтобы нам, ребятам, жить!

Я заснул, так и не окончив эту не то басню, не то песню.

Проснулся я от удушливого дыма. Пришел старик, развел новый костер. Возле него лежала куча сырой картошки.

 — Стражников нет? — спросил я и тут же вспомнил, что о стражниках ничего еще не вставил в свою песню.

 — Видать, не будет. В поле‑то вен сколько мужиков!

Вечером, подгоняя стадо к селу, мы увидели, как с горы соседнего общества, пыля, спускаются вереницы подвод.

 — Ну, кончили, видать, спину на Климова гнуть, — сказал старик.

Приехали все выпивши, а некоторые совсем пьяные. Бабы загорелые и пыльные, не сняв нарукавников, пели песни — кто как горазд.

 — Деньги с толстого получили? — остановил дядя Федор Орефия.

 — Мелких, слышь, нет.

 — О–о, мелких у него нет, а крупные в банке! Шиш с маслом вам! — крикнул старик.

Наш черед у Харитона. Стол для ужина вынесли на улицу. К избе собирались мужики. Харитон к Климову не ездил. Он не брал потрохов. Чиня бочонки, кадки, делая оконные рамы, он хорошо зарабатывал и к праздникам покупал мясо.

 — Что вы там натворили? — кивнул Харитон в сторону хутора.

Дядя Федор чуть ложку не выронил.

 — Кто тебе сказал? — испугался он.

 — Да уж знаю. Не связывайтесь вы с ним.

 — Сам принялся лаять. Меня старым кобелем обозвал. И стадо‑то запустили всего на столб. Не объели его барыню.

 — Не дразните попусту. Здорово, что ль, вы его огрели?

 — Где уж здорово. Один раз всего‑то и вытянул слегка, да ребятишки по лошади. Лошадь, знамо дело, понесла по загонам.