Мужики сдержанно, засмеялись. Пришел навеселе Лазарь. Он тоже гнул на Климова спину. Принялся рассказывать, как два села — Неждаевка и Обносовка — порубили лес у графа Чернышева. К ним прибыли стражники делать обыск. Мужики так их встретили, что те едва ноги унесли.
— Вот отчаянные! Ну, и мы тоже не сдадим. Хлеб‑то надо с барских полей к себе дернуть. Как, Харитон?
— Мое дело что… как народ.
— Не–ет, куда иголка, туда — нитка.
— Это кто иголка? — спросил Харитон.
— На–а, вот тебе, кто иголка?.. Да ты и есть.
— Выпил Климовой водки и несешь зря, — сердито заметил Харитон.
Лазарь смолк. Он догадался, что не надо так говорить при народе.
— Это я к слову, — добавил он. — На барское посягаться не будем. Своего хватит.
— Где там хватит! — крикнул Орефий. — Рожь‑то всего осьмину с телеги дает. А на десятине шести телег не соберешь. И сушь какая! Сеять бы, а дождя все нет.
— Мужики! — вдруг вскрикнул Иван Беспятый. — Слыхали, какую нынче проповедь наш поп сказал? Бог, слышь, карать будет тех, кто поднимет руку на помещиков. И в арестански роты угонят. А засуха, слышь, в наказанье мужику — не бунтуй!
— Наш поп мастер на проповеди, — вступился Денис. — Такого священника и в городе взяли бы.
— Попросись в псаломщики, а Сибирь забудь.
— В Сибирь нам не миновать.
— На казенный счет?
— Нет, мужики, — выступил Жила, — вы как хотите, а я свой хлеб с барского поля весь к себе увезу.
Вдруг все смолкли. Шел церковный староста Хапугин, человек степенный и набожный. Он куда богаче Гагары. У него одной купленной земли тридцать десятин, просорушка, чесальня, четырехконная молотилка.
— Здорово, мужики. Аль сход?
— Нет, Карп Никитич, о хлебе вот толкуем. Жрать скоро будет нечего.
— Бог опять наказывает суховеем. Видать, премного нагрешили. Батюшка в церкви прослезился. Смуты много. Второй год смута. Началась у фабричных, и к нам, как чума, пришла. Слава богу, что наше село в сторонке держится. Бог избавит от напасти. Л все война эта несчастная с япошкой. Перетерпим! Молиться надо. Давайте, мужики, молиться. Батюшка сказал: «Молебен о дожде надо бы». Один молебен был, да, видно, не с чистым сердцем шел народ. Другой давайте денька через два.
— Что ж, Карп Никитич, молебен можно, — согласились с ним.
— Ну, вот, подумайте. А я пойду во второе общество. Прощайте, мужики.
— С богом, — ответили ему.
Когда староста скрылся за мазанками, ему вслед посыпались ругательства.
— Сердце нечистое, слышь, у нас!
— Зато у него, у Хапуги, чистое. Натаскал из церкви денег.
— Вторую чесалку купил.
— Шесть душевых наделов прикупил еще. Скота у него целое стадо.
— Землю к одному месту отделил. Прямо тебе второй Климов.
— Два десятка поденщиков работает.
— Великомученик. И борода под стать для святого.
— Видать, бог‑то тоже за них. За Дериных, Гагару, Павловых.
— Бог для богатых, а беда для бедных.
Недалеко заиграла гармонь. Мужики оживились, стало веселее. Послышались припевы. Мимо по дороге прошла толпа девок и ребят. Мы с Ванькой увязались за ними. Данилка отправился домой. Гармонист Гришуня, окруженный девками, шел важно. Он лихо заломил картуз и до отказа растягивал мехи своей «саратовки» с одним уцелевшим колокольчиком. Гармонь отчаянно хрипела, в худые мехи ветер свистел, но было очень весело. И как только Гришуня заиграл плясовую, вперед выметнулся Алеха.
— Эй, ходи изба, ходи сени, хозяина черти съели.
Алеха кричал, топал, поднимал облака пыли.
Со своей улицы свернули на вторую, прошли до оврага и берегом отправились на третью. Там тоже гармонь. А где два гармониста, да еще с разных улиц, да с подвыпившими ребятами, обязательно драка.
Началась она просто. Подошел один к другому и ударил. Тот упал, за него вступились. Ну и пошла писать. Девки метнулись в стороны, гармоники замолчали. Гармонисты тоже вмешались в драку. Пока не дошло до кольев и камней, дрались кучей, но едва замелькали колья, как разделились на два лагеря.
— Пойдем домой, — сказал я Ваньке.
— Мне кого‑то ударить хочется.
— Хватит, били Косорукого, довольно. Тут наше дело сторона. Дерутся‑то из‑за девок.
Вечером и утром наряжает Косорукий возить ржаные снопы на барское гумно, а никто не едет. Все бросились косить свой овес, а кто молотить рожь, чечевицу. Мужики что‑то задумали. Это заметно из их полунасмешливых ответов Косорукому:
— Отмолотимся — свезем. Нам податя надо готовить. Ваши снопы не уйдут.