Сегодня матери нашей много работы: будут гости или нет, а надо приготовиться. Вчера купили говядины, в лавке взяли в долг пшеничной муки, отец принес водки. Хоть и бедно, а все‑таки — праздник. Мишка дал полтора рубля, дядя Федор дал за меня рубль. Из двух коровьих ног и головы, что взяли у мясника, мать вчера сварила студень и вчера же вынесла его в погреб. Она больше всего беспокоилась — застынет студень или нет?
— В колодец бы опустить, да веревки‑то у нас гнилые.
Я охотно помогал матери. Подносил топку, бегал за водой, рубил капусту, мыл картошку. Когда печь истопили — уже ударили к заутрене. Еще торопливее мы начали прибирать избу. Всюду грязь, особенно на полу. Пол я скоблил и железной лопатой, и топором, но грязь плотно впиталась в худые доски.
Народ шел к заутрене. Ушел и отец. Он никогда не пропустит службы.
По улице ехали чужие подводы, — это к кому‑то прибыли гости. Утро хорошее, солнечное, тихое.
— В церковь пойдешь? — спросила мать.
— Пошел бы, да не в чем. Не в лаптях же.
— Погоди, найду, — обещалась мать.
«Что она найдет?» — усмехнулся я.
Подмел пол, выбросил мусор в сени, затем и сени начал убирать. Пол в сенях земляной, в ямах. Навоз и жижа стекают со двора.
Пришла мать радостная. В руках у нее старые, какие‑то чудные, совсем без сборок, почти без каблуков, красноватые сапоги.
— Померь, впору, что ль, тебе?
— Где ты такие добыла?
— Где добыла, там их нет.
Сапоги пришлись по ноге. Непривычно мне в них. Ведь я еще не носил сапог.
— Как раз, что ль?
— Ты где их взяла? — опять спросил я.
— У старого дьякона без толку валялись, — усмехнулась мать.
Я чуть не выругался. Носить сапоги после старого дьякона! Хриплый он, заштатный дьякон, весь пропах табаком, спился. И прозвище ему «паки–паки». Вдруг узнают ребята, а еще хуже — девки, что я щеголяю в сапогах старого дьякона. Уж лучше — лапти!
Мать, зная мою брезгливость, посоветовала:
— Возьми да смажь их чистым дегтем.
Снял кувшин с дегтем и густо смазал сапоги. Они почернели.
— Ничего, сойдет, — решил я.
— Иди к заутрене, — сказала мать. Лицо у нее довольное.
Дождавшись, когда сапоги впитают деготь, я направился к церкви. По дороге одна за другой ехали подводы. Это сын дяди Федора и овечий пастух Михайло собирают колобашки, которые пастухи выладили у общества при найме. Часть колобашек дядя Федор даст нам. В церкви шла утреня. Я постоял в ограде, то и дело косясь на сапоги, — они жгли мне ноги, — и ушел домой.
К нам приехали гости. Сестра отца с мужем и старшим сыном и сестра матери — бездетная тетка Дуня с мужем. Еще мать ждала брата. Гости знали, куда едут, и украдкой друг от дружки передали матери гостинцы «для ребят». Гостинцы эти совсем не для нас. Одна тетка привезла мешочек пшена, бутылку конопляного масла, вторая — ведро моченых яблок.
Я постоял у двери, сбычившись на гостей, и вышел в сени. Не хотелось мне выслушивать всегдашние оханье и упреки в бедности от тетки Дуни. Разве мы виноваты, что нас так много, а у нее совсем нет детей.
В сени вышла мать и украдкой дала мне лепешку, два моченых яблока.
— За стол не садись. Тетка не любит ребятишек. Студню я тебе оставлю.
— Ладно и так, — ответил я. — А этой тетке Дуне я намолю, чтобы она штук пятнадцать подряд родила. Тогда по–другому запоет.
— Дурак ты какой! — заметила мать — Ну, иди!
У обедни я стоял сзади учеников. Мне уже не страшен Федька–сторож. Нет его власти надо мной. Вон братишки мои, Филька и Васька, стоят в ряду. Филька учится во втором классе, Васька только что поступил и знает всего восемь букв.
Меня тихонько толкнули. Авдоня! Лицо у него сияющее.
— Ты что?
Он наклонился ко мне и быстро шепнул:
— Тятька заявился.
— Ври! — вскрикнул я.
— Вчера вечером.
— Молчи, — шепнул я.
И мы усердно начали молиться.
Искоса поглядывал я на мужиков. Что‑то угрюмое и злобное в их лицах. Некоторые тревожно перешептываются.
Возле клироса, за перегородками, как и прежде, стояли: слева — Стогов с любовницей и управляющий с женой; справа — семья Климова. Климовым тесно. За их широкими спинами первому ряду школьников ничего не видно.
Обедня шла быстро. Священник торопился. Ждало семь свадеб. Три будут с певчими. Уже звонят «достойно». Церковный староста с помощником и просвирней ходят по народу. Звенит колокольчик. На жестяные тарелки скупо бросают монеты.
После причастия вышел священник с крестом. Лицо у него сердитое, в красных пятнах. Высоко поднял крест, осенил всех и начал проповедь.