«Заражены, — несколько даже ошеломленный своим открытием, думал Андрюха, — все мы заражены штурмовщиной…»
Однако надо было подниматься, надо было браться за дрель и сверлить второе отверстие в швеллере…
На седьмой день штурма, поздно вечером, на участке появилась неизвестно как прорвавшаяся через проходную жена мастера. Она сучила худенькими кулачками перед самым лицом мужа и кричала, что сил ее больше нет терпеть такую жизнь. Она его бросает, мастера, он ей больше не нужен. Может поставить здесь раскладушку и вообще домой не приходить, раз уж он продал душу этому треклятому железу!..
Мастеру было неловко, стыдно, он пытался отвести жену в сторонку, говорил ей что-то негромко и быстро, но она, «работая на публику», кричала еще громче и истеричнее. Потом заплакала и убежала.
В бригаде отнеслись к этому по-разному. Осуждали, сочувствовали: конечно, мол, бабе тяжело одной тащить семейные заботы. А она ведь у него к тому же еще и работает…
— А что, не правда, что ли, — ворчал Пашка. — Я вон, может, сейчас бы с Ленкой гулял под ручку. А вместо этого мантулю здесь. А Ленка там, поди, с каким-нибудь хахалем крутит…
— Эх, Марья Ивановна, — шутливо вздохнул при этом Геннадий, — мне бы ваши-то заботы!.. — И погрустнев, добавил: — Я вот до сих пор проект по технологии не сдал…
Поговорили так, покурили, и снова за дело.
Приходила на участок и Наташка. Поманила Андрюху пальчиком, а когда он подошел, потащила его в свою табельную, включила свет, усадила на табуретку, сама села около и, развернув промасленную бумагу, сказала: «Ешь, это тебе».
В бумаге были завернуты бутерброды со свежими, теплыми еще котлетами («это мама поджарила») и три красных помидора.
— Ешь, ешь, — повторила Наташка. — Ты вон даже похудел… — Она сидела, подперев голову рукой, внимательно и строго смотрела, как он жует.
И не будь Андрюхина одежда до невозможности грязной, опустился бы он перед Наташкой на колени, обнял бы ее ноги и целовал бы, целовал, целовал…
— Солнышко ты мое, — сказал ей дрогнувшим голосом на прощание. И смотрел вслед, пока не захлопнулась калитка в цеховых воротах.
Потом — бегом на участок.
— Студент! Где пропадал? На склад надо, за деталями. Живо!..
«Батюшки, батюшки!» — вспомнилось Андрюхе Наташкино выражение.
Глава тринадцатая
Кто?
На участке уже суетились электрики. Они тянули из железных шкафов к машине множество разноцветных проводов, опутывали, пронизывали ее этими проводами, словно жилами; везде понаставили выключателей, реле, предохранителей.
А сборка еще продолжалась.
Продолжалась остервенелая борьба с металлом и собственной усталостью, борьба с самим собой. Вся бригада заросла недельной щетиной, Пашкина борода была настолько жесткой и рыжей, что в ней, казалось, стояла радуга. Глаза у всех стали красными, как у студентов во время экзаменационной сессии.
Стр-р-р-р! — трещал сваркой и слепил всех голубым пламенем черный прокочегаренный Багратион.
Бам-тах-тах! — гремел кувалдой Пашка.
Дзинь-тюк-тюк! — пригонял крышку тормозного устройства Геннадий.
З-з-з-з! — звенела шлифовальная машинка Сени-школьника, он зачищал за сварщиком швы.
Ш-ш-ш! — шипел воздухом шланг в руках Панкратова, выдувая стружку из только что просверленных отверстий.
Р-р-р-р! — ревела дрель в руках у Андрюхи.
Пашка, дубася кувалдой по искривившейся стойке электрического шкафчика и выпрямляя ее, думал: «Эх, раздавить бы сейчас полбанки да завалиться бы спать! К хренам измотался!.. Но и получу за этот месяц сотни две с половиной наверняка. Да еще премия, если успеем… Оно, конечно, и тяжело, но, с другой стороны, — выгодно. Так-то черта с два лишнее заплатят, а вот когда припрет, когда план горит, тут уж раскошеливайся, брат бухгалтер! Загибаться задаром — ищите дураков! Самое малое — две с половиной. На меньшее не согласен. Сходить выпить хоть газировки, что ли… В горле да и в брюхе пересохло. Жарища здесь, как в пекле!..»
А Сеню-школьника, бывшего круглого троечника, так и подмывало захныкать, завыть от слабости: «Распроклятый завод! Распроклятая машина! Все кишки вымотала. Ноги, руки отваливаются. Духота. Спину щиплет от пота — противно. Мокрый, как мышь…»