Были у Климова и «подруги сердца», были… А последнюю из них, Галю, он так, наверное, обидел, что до сих пор неловко, до сих пор на душе кошки скребут… да и на Лину сначала, если честно, смотрел как на некий лакомый кусочек…
Крал ли Климов? Да, бывало и такое. С год валялись и пылились у него книги и журналы на полу, а он никак не мог найти подходящей книжной стенки. Знакомые подсказывали: продаются, мол, иногда неплохие румынские книжные полки. Но сколько Климов ни спрашивал про эти полки в мебельных магазинах, он слышал неизменное: бывают, но сейчас нет. Вот и пришлось Климову унести из мастерских стальные трубки и сделать из них стойки для книжного стеллажа. Ну, а полочки выстругал ему Колька-столяр, выстругал за пол-литра, и не из своих же, конечно, досок…
Случалось, забывал Климов матери с отцом написать письмо, не «чтил», стало быть, должным образом «отца своего и мать»…
Сквернословил ли он? Да, сквернословил. Иногда и матом мог пустить, если уж выведут из себя…
«Всякое, всякое бывало… — думал теперь Климов, усиленно затягиваясь сигаретой и шагая по комнате. — Я далеко не „положительный герой“, о которых толковали когда-то на уроках по литературе. Много всякой дряни в моей жизни было… Но ведь сам же я, черт меня подери, потом и страдал, сам и презирал себя, и ругал, когда задним уже умом осознавал, — что же я натворил, пес этакий! Что натворил! Сам же и судил себя, срамил и мерзко чувствовал себя после каждого такого проступка… Однако опуститься до того, чтобы признать себя вовсе пропащим, не способным себя спасти, надеяться на чужого дядю — нет уж, извините! До такой низости и самоунижения я не дойду! Потерять к себе всякое уважение, изничтожить себя, превратиться в этакую козявку, в букашку — увольте! Каким я ни мерзким иногда бываю, но я как-никак человек! А человек сам себя должен „драить и чистить“, сам! И ни на какого боженьку не надеяться…»
Так размышлял Климов и чувствовал, как постепенно опять успокаивается, обретает уверенность, нащупывает под ногами твердую почву. Теперь, со спокойной, трезвой головой, можно было читать Линины брошюры и журналы дальше. Чтобы до конца понять, — кто же они такие, баптисты, кто эти люди, которые сбили с толку его Лину?..
«Со стороны людей, не признающих Христа, — читал Климов, — я неизбежно должен терпеть гонения, насмешки, неодобрение всякой бескорыстной правды… В этом мире, где распят наш Господь, мы должны быть гонимы»…
«Ишь ведь как! — с иронией думал Климов. — Должны быть гонимы!.. Даже если им, баптистам, дана полная свобода и по закону их никто не притесняет, то все равно они убеждены, что „должны быть гонимы“…»
«Мы ведь парии!» — не без гордости сказала ему как-то Лина. А недавно рассказала историю с Сережкой, со своим «женихом». Оказывается, у Сережки были большие музыкальные способности, он играл на чем-то в молельном доме, был душой общества, когда они собирались компанией на квартире у Лины: парни и девушки, молодые «братья» и «сестры». Чем занимались? Слушали магнитофонные записи, читали стихи, сочиняли гимны, песни божественного содержания, а Сережа, по словам Лины, мгновенно подбирал к словам мелодию на пианино. Словом, действовал у них там своеобразный бапсомол…
И вот теперь, рассказывала Лина, они лишились своего заводилы: Сережку призвали в армию. Ну и поскольку он музыкант, его определили было в музыкальный взвод. Однако перед самым отправлением в часть, в военкомате, заявился к новобранцам некий майор и грозным голосом спросил: «Это кто же среди вас верит в бога?» — «Я!» — сказал Сережка и поднялся с места. Майор оглядел его с ног до головы и отрубил: «В стройбат!»
— Мы провожали Сережу, — рассказывала Лина. — Народу было! Никого так не провожали, как Сережу. Его там, на вокзале, спрашивают: «Кто такие тебя провожают?» — А он говорит: «Это моя семья, мои братья и сестры…» — по всему облику Лины было видно, что она очень гордится поведением Сережи и единством всей их «семьи».
«Страдальцем он, выходит, стал в их глазах, — обмозговывал теперь рассказ Лины Климов. — Они даже как будто рады, что на случайном примере с Сережкой подтверждается их теория, их догма — „мы должны быть гонимы“. Тот факт, что слабаку Сережке придется хлебнуть в стройбате мурцовки, их волнует меньше всего. Им наверняка вообще не жалко парня, не он тут важен, важно то, что подтверждается теория. А иначе какая же секта, если не будет со стороны всех остальных людей гонения? Оно им просто необходимо, это „гонение“!.. Да и майор тоже хорош!.. Возомнил себя этаким ретивым атеистом, а вышло так, что подарочек баптистам преподнес…»