Чем отчетливее вырисовывалась судьба Лины перед Климовым, чем яснее представлял он обстановку, в которой Лина выросла, тем острее в нем становилось чувство жалости к ней и чувство безнадежности — как доказать человеку, что он не верблюд, если ему с пеленок внушали, что он именно верблюд и есть?..
Но вот ребенок растет, превращается в юношу или девушку. Оказывается, и тогда «стройная система воспитания» продолжает действовать, оказывается, и тут ожидают человека рамки и ограничения… «Христианской девушке отнюдь не возбраняется, — тоном устава говорилось в одной из статей журнала „Братский вестник“, — полюбить юношу-христианина; и наоборот, если этот выбор при участии воли Божьей. Но возбраняется прикасаться друг к другу, к телу девицы и телу юноши, ибо это возбуждает плоть… Поэтому христианская молодежь в общении друг с другом должна строго держать себя на расстоянии друг от друга при любом духовном расположении».
«Все верно, — думал Климов, — все в точности соблюдается у них. Сережка вон, по словам Лины, ни разу за много лет не только не поцеловал ее, но даже за руку-то не подержал ни разу…»
До конца ясными стали теперь и слова Лины, которые она сказала на вокзале в Киеве. «Ты знаешь, — сказала она тогда, — я, кажется, кое-что поняла о нас с тобой… Только… не нужно за руки хватать, ласкать там и прочее…» И здесь все по уставу, по предписаниям: мол, я поняла сейчас, что любишь меня и что ты мне тоже дорог, но только, упаси боже, поцеловать меня или даже за руку взять!.. Ну, а когда он, Климов, все же нарушил устав, взял ее на руки и хотел искупать в море, то схлопотал по физиономии…
«Одно из губительных действий похотливости, — читал далее Климов, — производится в брачном возрасте. Часто христианская молодежь не способна различить тонкое действие обольщения похоти и впадает в такой грех, как брак верующих с невозрожденными или даже не членами церкви…» (Вот и про нас, прямо про нас! — холодея, насторожился Климов.) «Бракосочетание члена церкви с представителем любого другого вероучения, не состоящего из духовно возрожденных лиц или утративших таковое, следует считать также неистинным и являющимся не чем иным, как фактом духовного блуда».
«Вот так-то!..» — подумал Климов, пораженный категоричностью и даже угрозой, словно бы сверкнувшей в словах «считать… фактом духовного блуда».
Да, теперь Климов отчетливо видел и понимал ту силу, в плену у которой с самого раннего детства находилась Лина. И понимал он, что сила эта куда более серьезная и страшная, чем ему казалось поначалу, когда он говорил Лине: «Да брось ты верить в эту чепуху!..» Теперь он более или менее уяснил для себя, какая это «чепуха»…
И все же, как ни охватывало его порой чувство безнадежности, в глубине души Климов был уверен в себе. Была в нем уверенность, что не теория победит в Лине, а победит жизнь, не искусственное победит, а естественное.
Конечно, Лине внушили веру в бога, конечно, живет она по правилам и наставлениям. Да только как же понимать такое явное нарушение устава, как их с Линой история?.. Баптистская догма запрещает прикасаться к возлюбленной, даже за руку брать ее, а ведь Лина-то позволила ему, «невозрожденному», не только брать себя за руку… Как это-то уложить в рамки и наставления? Это ведь означает, что Лина наплевала на догмы, на всю «домашнюю церковь» во главе с папашей-пресвитером и мамашей-дьякониссой!.. Это ведь значит, что Лина любит его, Климова, любит настолько, что правила поведения, которые ей вдалбливали с пеленок, были забыты начисто, отброшены к черту!..
«А значит, не такая уж она образцовая баптистка, — говорил себе Климов, нещадно куря и шагая по комнате из угла в угол. — Не такая уж она конченая… Даже названия „баптисты“ постеснялась вначале, протестанты мы, говорит… Мечется она, не иначе, мечется от меня к этой своей „домашней церкви“, и наоборот. Мечется… А стало быть, надо помочь ей, стало быть, есть все же надежда вырвать ее из „лона церкви“! Все вроде бы сделали мамаша с папашей, чтобы загнать дочку в определенный узкий коридор; с пеленок загоняли ее в этот огороженный на всю жизнь коридор, а вот фиг вам! А вот попробуйте удержать!.. Лоб расшибу, — лихорадочно думал Климов, — а заберу ее у вас!.. Заберу и заберу. Надо дать этим баптистам бой. Смертельный бой за Лину!..»
И снова Климов у знакомой двери с белой эмалированной табличкой «38», и так знакомо, так тревожно замирает сердце перед тем, как нажмешь на черную кнопку звонка. Нет, сегодня, пожалуй, особенно тревожно замирает внутри, даже руки вот вспотели…
Открыла ему Ольга Николаевна, еще более, кажется, похудевшая; седые волосы гладко зачесаны назад и уложены на затылке «калачиком»; старенький фланелевый халатик; клеенчатый фартук — видимо, стирала или готовила на кухне.