— А-а-а, — приветливо протянула она. — Проходи, проходи, Валера…
Тут же появилась в прихожей и Лина, вся зардевшаяся, смущенная, а из дальней комнаты выглянул (узнать, кто пришел) и кивнул головой — поздоровался — Линии отец.
После того, как Климов на знакомом влажном коврике у порога снял ботинки, Лина провела его в свою «девичью» комнату, усадила на диван и заговорила о чем-то пустяковом — о фильме каком-то или о книжке, недавно прочитанной. Была приветливой, славной, даже ласковой.
Климов вроде и слушал ее и поддакивал, а сам ловил себя на том, что соскучился по Лине ужасно, что жадно смотрит на ее нежную шею, на стройные голые ноги, на грудь, которой тесно в узком халатике. Время от времени он спохватывался, заставлял себя отводить взгляд на стол с лежащими на нем конспектами, на шкаф с книгами, на подернутое морозными узорами окно, однако помимо воли в поле его зрения вскоре опять оказывалась Лина, и его бросало в жар от воспоминаний. Как он обнимал и целовал ее тогда, по возвращении с юга!.. Ему казалось, что Лина замечает и понимает его жадные взгляды и что они ей нужны, она их хочет…
— Я почти все прочитал… — заговорил он, уже не отводя от Лины глаз совсем. — То, что ты мне принесла… Но и теперь не вижу особых причин… почему мы не можем жить вместе… — У Климова пересохло во рту.
— Ты думаешь — мне не хочется замуж?.. — вся порозовев и потупившись, тихонечко, как шелестят под ветром листья, произнесла Лина. — Не почему-то там… а из-за ребеночка… — И со страданием в голосе вдруг призналась: — Мне, знаешь, так хочется ребеночка!.. Он мне по ночам уже снится, правда!.. — Она на мгновение вскинула на него робкий, стыдливый взгляд и, снова потупившись, продолжала со вздохом: — Девочка почему-то… Проснусь и больше не могу заснуть, лежу плачу, плачу…
Как только до сознания Климова дошел смысл сказанного, Климов чуть не задохнулся. Его ошпарил какой-то сладкий испуг: «Ребеночек? У нас? С ума сойти!..»
А следом за этим откуда-то из-под сердца ударило жгучее мужское торжество: «Значит, тогда… Значит, в то утро…»
И тут же пронзила щемящая нежность: «Неужели и в самом деле будет кто-то крохотный?»
Но тотчас же хлынула и тревога и неведомое ранее беспокойство не только за себя и за Лину, но как бы уже и за кого-то третьего: «Что-то с нами будет?..»
Ошеломленный, испуганный, обрадованный, торжествующий, встревоженный и еще не до конца поверивший своей догадке, но уже и чувствующий, что это правда, Климов готов был упасть перед Линой на колени, готов был схватить ее в объятья, бежать с ней на руках куда угодно и орать на весь белый свет что-нибудь радостное, дикое и торжествующее…
— Ну вот видишь, вот видишь!.. — бормотал он, едва опомнившись. — Вот я и говорю… не это главное, вера там и прочее… Она нам не помешает… нисколечко не помешает… А лучше всего давай уедем куда-нибудь, уедем! Чтоб не было этих «братьев» и «сестер»! Ну их!.. Чтоб были мы вдвоем, только вдвоем, ты и я! И любили бы друг друга, и ребеночек был бы у нас! А если захочешь, то и не один!..
И, видя, что от его путаных и горячих слов, от его бормотания Лина сделалась совсем розовая, что ее волнуют его слова, что она уже стоит напротив вся красная и нервно грызет ногти, — видя все это, Климов продолжал говорить все горячее и увереннее и, кто знает, может, добился бы своего, наверняка добился бы, если бы они с Линой были одни. Однако, увы, они были не одни, рядом, в других комнатах вся семья будто бы настороженно прислушивалась к тому, что происходит в «девичьей» комнате, прислушивалась… И вот в коридорчике не спеша прошуршали чьи-то шаги, вполне возможно, что отцовы шаги, — прошуршали и замерли, кажется, у самых дверей… Лина метнула туда свой взгляд, провела рукой по своему пылающему лицу, как бы стирая что-то, как бы возвращаясь к действительности, к реальности… Климов осекся, замолк.
— Знаешь что… — сказала она, собираясь с мыслями и тяжело вздохнув. — Давай я тебе включу запись… (Говорила она с некоторым усилием). Мы тут недавно записали…
Климов, будь у него сейчас в руках какая-нибудь бомба, с наслаждением запустил бы ею в дверь, — такая в нем вспыхнула досада и злость на всех, кто мешает им с Линой…
Повозившись с магнитофоном (руки плохо слушались ее), Лина включила его, и из полумрака угла, где светился зеленый мигающий глазок аппарата, донесся шорох ленты, а потом взволнованный, отлично поставленный голос начал вещать: «Наш мир в огне, и человек без бога никогда не сможет контролировать пламя. Демоны ада вырвались на волю. Огонь страсти, алчности, ненависти и вожделения опустошает мир. Кажется, что мы бешено несемся к Армагеддону!..»