Георгий Николаевич каждый день много ходил пешком, и не только ради здоровья. Он говорил, что самые удачные выражения, отдельные словечки-находки для будущей повести рождаются чаще всего именно во время ходьбы.
Но сегодня ему было не до этих словечек, он торопился домой. Треволнения с Петром Владимировичем благополучно закончились, но ребячье стадо осталось без пастуха. А пока не выздоровеет начальник похода, он вроде бы нанялся быть таким пастухом. Сейчас ему хотелось как можно скорее увидеть юных туристов, узнать, что они делают, рассказать им о благополучной операции их любимого воспитателя, обрадовать их.
Встречая в Москве друзей и даже малознакомых, Георгий Николаевич всегда им красноречиво расписывал радульские красоты и всех зазывал к себе в гости. Знакомые пожилые обычно только обещали приехать и, наверное, тут же забывали свои обещания.
Зато молодежь с энтузиазмом принимала приглашения, являлась иногда толпами: студенты, школьники старших классов — случалось, и вовсе незнакомые. Они приходили пешком, приезжали на машинах, на велосипедах, приплывали на байдарках. Веселые, шумные, жизнерадостные, гости с интересом слушали рассказы Георгия Николаевича об истории Радуля, восторженно любовались радульскими окрестностями, деревянной резьбой на здешних домах.
Ночевали они обычно в палатках на берегу Клязьмы, иногда на его веранде, или в бане, или даже в светелочке, а утром сердечно прощались с гостеприимными хозяевами, обещая непременно, непременно приехать, приплыть или прийти пешком еще и еще раз.
Эти неожиданные нашествия разнообразили жизнь писателя и его жены. В такой суматошный день Георгий Николаевич объявлял самому себе выходной и всегда бывал этим очень доволен. Бывала ли так же довольна Настасья Петровна? Не всегда. Она беспокоилась, не помешают ли очередные приезжие его творческим занятиям.
О тех гостях не приходилось особенно заботиться — они сами находили себе занятия и удовольствия: обед готовили, рыбу ловили, ходили за грибами, играли в мяч.
Но эти, теперешние юные туристы не были такими самостоятельными гостями.
Возвращаясь сейчас из города, Георгий Николаевич чувствовал некоторое беспокойство: а как ребятки провели ночь? А не случилось ли с ними чего-нибудь? А что они будут сегодня делать?
Добравшись до своего дома, он отдал Настасье Петровне покупки, в двух словах рассказал ей о здоровье Петра Владимировича и поспешил к реке.
Тропинка, по которой он вчера ночью спускался к туристскому лагерю, за день успела подсохнуть, он прибавил шагу и через минуту очутился в устье оврага, где раскинулись палатки, но, к своему удивлению, никого там не увидел.
Ага, вон где они! С Клязьмы доносились крики и визги, порой резкие свистки.
Он знал, что строжайшие инструкции правил купания детей беспощадны: взрослые стерегут на берегу; по сигналу свистка одновременно залезают в воду десять ребят на десять минут; отплывать за огороженное вешками пространство запрещается; взрослые смотрят во все глаза. По сигналу свистка купающиеся должны немедленно выбегать из воды и выстраиваться в ряд, взрослые их считают.
«Любопытно, а мои детки соблюдают ли беспощадные инструкции?» — спросил самого себя Георгий Николаевич. Он остановился в некотором отдалении, начал наблюдать.
Девочки в ярких купальниках сидели и стояли, ожидая очереди. Мальчики в трусах или в плавках барахтались в воде, а вместо взрослого дяди на берегу стоял в одних красных плавках черноглазый Миша.
Если кто осмеливался заплыть за установленные в воде вешки, он яростно свистел, кричал и командовал:
— Васька, куда полез? Игорь, ближе к берегу! «Какова дисциплинка!» — поразился Георгий Николаевич.
Он вспомнил, что Миша является физруком туристского отряда, и с интересом продолжал смотреть. Тут физрук свистнул и скомандовал:
— Девочки, приготовиться!
Девочки в разноцветных купальниках, голоногие, стройные, в пестрых резиновых шапочках, тотчас же встали рядком. Георгий Николаевич поискал глазами Галю, ту, что у них ночевала, но ее не было.
Миша засвистел еще пронзительнее. Мальчики неохотно послушались и один за другим вылезли на берег.
— Девочки — в воду! — скомандовал физрук.
Все они с криками прыгнули в реку, забарахтались, завизжали, забрызгались.
Георгий Николаевич потихоньку приблизился к Мише.
Бдительный физрук не видел его. Он стоял нагнувшись, оттопырив верхнюю губу и не отрываясь следил за резиновыми шапочками, мелькавшими в сверкающих на солнце брызгах.
Георгий Николаевич шагнул к нему и скороговоркой проговорил:
— Послушай, я был в городе. Петру Владимировичу сделали операцию. Он скоро поправится.
Миша тут же обернулся, расширил свои и без того круглые черные глаза.
— Правда, правда?
— Ну конечно. Через неделю его выпишут.
Тут Миша засунул два пальца в рот и так свистнул, что совсем оглушил Георгия Николаевича.
— Да перестань же, Соловей-разбойник! — закричал тот и, закрыв уши ладонями, пошел от ребят вдоль берега.
Разноцветные девочки выскочили из воды, окружили Мишу; к ним присоединились мальчики. И Миша, размахивая голыми руками, начал рассказывать.
Все запрыгали, радостно закричали и тут же помчались догонять Георгия Николаевича.
И он снова рассказал, уже подробнее, как ездил в город узнавать о здоровье Петра Владимировича.
Конечно, все пожелали идти на свидание с любимым воспитателем, идти сегодня же после обеда. Нет, долго дожидаться. Идти теперь же, немедленно! Так им хотелось его видеть.
— Ребята, должен вас огорчить, — сказал Георгий Николаевич.
И он объяснил, что в городских больницах из-за гриппа сейчас карантин, значит, свидания категорически запрещены. И никакую передачу для больного, только что перенесшего операцию, конечно, не примут.
Словом, он сумел доказать ребятам, что идти в город в течение ближайших трех дней не было никакого смысла.
У всех потускнели и вытянулись лица.
— У-у-у, выдумают всякое!… Вот еще какие порядки!… Безобразие! — ворчали и негодовали многие.
Тут длиннолицая Галя, командирша отряда, выступила вперед и сказала:
— Спокойствие! Спокойствие! Через пять минут созывается заседание штаба похода.
И тотчас же все подтянулись, присмирели, сдерживая чувства.
Галя повернулась к Георгию Николаевичу.
— Благодарим вас за вашу заботу о нашем любимом начальнике похода, — произнесла она.
Георгий Николаевич понял, что выслушал сейчас очень вежливый намек: — дескать, спасибо вам за ваше внимание, но теперь вы свободны, на заседание штаба вас не приглашаем.
А собственно говоря, зачем ему сейчас оставаться на какое-то заседание штаба? Дисциплина у них, как выразился Миша, — во! В этом он успел убедиться дважды: как блестяще мальчик проводил купание и как быстро Галя-командирша затушила ребячий ропот. С утра Георгий Николаевич вместо творческой работы ездил в город — надо же теперь наверстать потерянные часы. Вот почему сейчас его больше всего тянуло в любимую светелочку.
— До сви-да-ни-я! Спа-си-бо! — провожали его звонкие голоса.
Он начал подниматься в гору, как вдруг услышал за собой топот ног. Догонял Миша в своих красных плавках. Его горящее лицо, его черные глаза выражали крайнее возбуждение.
— Товарищ писатель, можно вас на минутку?
Георгий Николаевич живо обернулся, ласково обнял мальчика:
— Ну, чего тебе?
— Пожалуйста, приходите к нам сегодня вечером, — попросил Миша. — Штаб похода будет судить Галю. Вы как свидетель. Очень вас прошу: защитите ее.
— Галю судить? Вашего командира отряда? — поразился Георгий Николаевич.
— Да нет, не эту длиннолицую верблюдицу, а ту беленькую, кудрявенькую. Ну какая у вас ночевала.
— За что же ее судить?
Миша опять расширил свои глаза-смородины и красноречивым шепотом объяснил:
— За измену дружбе. Вот за то, что она у вас ночевала да еще шоколадки лопала.
— А где сейчас ваша Галя-кудрявая?
— Под домашним арестом в палатке сидит.