В праздники корчма была всегда полна. Корчмарь только и успевал записывать, кто сколько берет в долг. А деревня пила. Пила с горя. Пила с радости… Да какая там могла быть радость на хлебе с мякиной!..
Уже на памяти таких, как я, корчмы по деревням совсем перевелись. Заболотинцы собирались у Ячного. Главным образом мужчины, хозяева, потому что у молодежи было свое прибежище. Ячный, так сказать, жил всегда на людях. Редкий случай, чтоб в хате у него не было кого-нибудь постороннего: картошки или хлеба куска не съешь, чтобы люди не видели, слова жене или сыну не скажешь, чтобы кто-нибудь не слышал.
С сентября тридцать девятого года в деревне появился красный уголок, потом, после войны, клуб, но мужчины постарше по-прежнему ходили к Ячному. «В малой хате теплей, — говорили они, — а клуб, он больше для молодежи подходит».
Привычка у стариков осталась прежняя, но беседы в их «клубе» пошли, понятно, новые.
Надев свои очки, Ячный читал вслух «статейки» из газет, а потом присутствующие долго и обстоятельно, как кровное дело, обсуждали все: строительство заводов, городов, дорог; рост колхозов в нашей «Западной» и там, на востоке, где они существуют уже давно. Обсуждалось также и международное положение: какого черта, например, надо Трумэну и всей его своре, что они угрожают людям новой войной? Часто Ячный читал какую-нибудь книгу, тоже вслух, так как про себя читать ему все равно не дали бы.
После того как сгорел клуб, заседания правления тоже проходили у Ячного. Людно бывало в такие вечера. Мужчин набивалась полная хата.
Тем больший интерес вызвал тот вечер, когда мы с Кастусем приехали из района.
Так же как и мы, Кастусь не мог дождаться весны: не терпелось ему приступить к строительству колхозного двора. Начало было положено, и, надо сказать, начало неплохое: больше ста кубометров леса лежало на пригорке, за деревней.
— Да… Заболотье, — говорил Кастусь, склонившись над проектом плана колхозного двора. — Надо сказать, что название нашей деревни дано довольно точно. Я за это время облазил весь район, каждую тропку исходил, и всюду, товарищи, одна песня: чуть не каждую нашу деревню можно было бы назвать или Заболотьем, или Песчанкой. Паны всегда захватывали себе лучшие земли, всегда оттесняли нашего брата на пески и болота. Глядишь, то поле твое боронит ветер, как в Песчаной Слободе, то, как у нас, копну сена — не сено, а слезы, одна осока — приходится вывозить из болота на лыжах…
Григорий Комлюк, недавно назначенный конюхом, мужичонка в кожухе с приставшими к воротнику колосками, зашевелился.
— Конечно, — сказал он, — все это самая чистая правда. Коровы наши теперь ходят по траве, как по морю. А когда-то тонули в грязи. Есть, бедняга, хочет, залезет в болото да там и увязнет. Каждый денечек вытаскивали скотину из топи.
— Несешь иной раз сено с болота, — заговорил Шарейка, — вода с копны так и течет по спине… Хо-лод-нень-кая!..
— Ну ладно, ладно, — прервал его Гаврусь Коляда, не охотник до длинных разговоров. — Говори, Костя, ты.
Я смотрю на Кастуся, и мне вспоминается один наш разговор о родниках. «Малевич пустил родник на болото, — рассказывал Кастусь, — пруд выкопал, карпов разводит. А раньше как было?! Раньше у нас воевали с родниками: заваливали их сухим пыреем, камнями, под землю загоняли, чтобы поле было побольше. А мы их выпустим на волю, пускай бегут, пускай работают на нас!..»
— Кое-кто скажет или, может, подумает, — говорит Кастусь, — что дело это, по заведенному порядку, надо бы начинать попозже: «Никто, мол, зимой не строится…» А мы начнем понемногу теперь же: не терпится, слишком уж долго ждали и мы и наши отцы! Чего мне тут с вами бродить по полям да выбирать: все мы знаем, что лучшего места под наш колхозный двор, чем Первая Круглица, днем с огнем не найти.
Первая Круглица — большой участок некогда панского поля, подходивший краем к самому Заболотью. Именно этим «клочком» земли — клочок гектаров в триста! — пан Борковский и прижимал нашу деревню к болоту.
— Правильно, Костя, — снова не выдержал Комлюк. — Тут мы теперь будем строиться.
— И сухо, и от деревни близенько, и выгон опять же под боком, — поддержал дядька Ячный. Старик уже знал, какой план наметил Кастусь, и ему, как отцу, не терпелось похвалиться и правильным планом и правильным сыном. — А потом, — продолжал он, — будем живы, так мы и деревню перенесем повыше, чтоб грязь не месить.
Кастусь посмотрел на отца и усмехнулся:
— Может, ты и доложил бы за меня?