А «ветер в поле» вернулся к хутору за рекой на рассвете.
17
— «Не было бы у нас пана Рымши, был бы черт инший». Так, кажется, говорили когда-то?.. Ты начинай с Бобрука. Он не сдавал поставок. За это мы его и судили. А кто такой Рымша — сынок ли Бобрука или сынок Рыбалтовича, — этим займутся другие. Кому ты уже рассказал об этом? Миколе? Ну, ему можно, а больше пока подожди.
Павел Иванович Концевой, которому я сообщил все, что рассказал мне Михась, в заключение нашей беседы еще раз повторяет:
— Все, брат, в наших руках. Не надо горячиться. Спокойно, напористо, планово. Возьмем.
Я вспоминаю это сейчас, когда мы идем по деревне в ту сторону, где на пригорке, в самом конце Заболотья, стоит Бобруково гнездо.
Нас много. Рядом со мной работник райфо и комсомолец Володька Цитович с ломиком на плече.
— А может, и клуб он поджег, и записку ту на дверь прилепил? — спрашивает Володька. — Василь Петрович, он?
— Может быть, — говорю я, и мне становится смешно: не Бобруку заниматься такими штуками: тяжел бобер и на ногу не скор…
Подходя к забору усадьбы Шпека, Шарейка вдруг кричит:
— Эй! Погоди!
И правда, прятаться поздно. Шпек поворачивает от хлева назад. Мягко ступая валенками в калошах, шляхтич быстро идет к воротам и еще на ходу, издалека, по своему обыкновению улыбается:
— День добрый! Куда ж это вы всем колхозом?
— Ну, как сегодня твои почки? — в свою очередь спрашивает Шарейка.
— Хе-хе-хе, ты, бригадир, всегда что-нибудь такое скажешь!.. И правда, куда вы?
— Бобрука раскулачивать. Пошли. Ты ведь, кажется, давно хотел за него взяться.
Шпек опять хихикает, и по его лицу не узнать, что он думает.
— Я только топор возьму, бригадир, — говорит он, — я вас догоню, товарищи…
Вот и он, тот самый высокий забор, те самые крепкие ворота!.. Во время войны Заболотье сгорело, почти вся деревня, кроме хуторов. А Бобрукова хата — хоть и в деревне, да с краю — не занялась… Щеколда калитки довольно высоко от земли. Я вспоминаю, стоя возле нее, как было мне когда-то семь лет, и я, маленький батрачок с потрескавшимися черными ногами, никак не мог достать с земли до этой щеколды…
Огромная собака поднимается с завалинки и не спеша идет нам навстречу. Остановившись передо мной, зверюга мрачно рычит сквозь отвислые губы и смотрит так, словно выбирает, с какого места за меня приняться…
— Надо постучать в окно. А вон Бобручиха выглядывает!
Немолодое женское лицо мелькнуло в окне и снова скрылось. Бобрук вышел из сеней и с порога позвал собаку.
— Что скажете, товарищ председатель? — спросил старик, и по глазам его я увидел, что ему и спрашивать не надо: знает.
Старику показали постановление райфо: его постройки по суду передаются колхозу.
— Гумно сначала будем разбирать, — сказал я.
Бобрук еще раз взглянул из-под большой овчинной шапки.
— Ну что ж, ваша власть, берите…
Не так получилось с бабами. Сама Бобручиха, Митрофанова жена Аксеня и две ее дочки — одна уже взрослая девка, — как по команде, высыпали из хаты. Идя следом за нами к гумну, они начали голосить. Бобрук остался стоять, где стоял.
— А сыночки мои, а соколики! — запричитала Бобручиха. — А слышите ли вы, а видите ли?
— Далеко, тетка, сынки, не услышат, — сказал Микола. — Простудишься только зря.
Микола пошел быстрей. И тогда, как бы что-то вспомнив, Аксеня рванулась к гумну. Она стала спиной к двери, крестом раскинув руки.
— Иди, иди, безрукий черт! — закричала она. — Отсохла одна — и другая отсохнет! Иди!
Мой партизан побледнел.
— Отойди, — процедил он сквозь зубы. — Отойди с дороги, пока я с тобой по-хорошему…
— Постой, погоди, — взял я его за здоровую руку. — Погоди, я сам.
В глазах Миколы, мне показалось, уже загорелся бешеный огонек.
— Ты… фашистская… ты нам… — понес он со слезами на глазах.
— Микола! Спокойно. Ты что это — с бабой!..
— Подожди, — подошел, как всегда спокойный, Гаврусь Коляда. — А ну, кума, подвинься на печи! Все равно всего не укроешь, даром тут растопырилась… Ты думаешь, он или я твое гумно себе забираем? Давай-ка лучше ключ и не дури.
Аксеня отодвинулась от двери и опустила руки. Потом протянула одну из них в сторону Гавруся и разжала кулак. Ключ упал на землю.
— Вот видишь, — все так же спокойно продолжал Коляда, поднимая ключ, — и замка не надо портить.
Он отомкнул огромный замок, снял скобу, и скрипучая половина гуменных ворот распахнулась.