Решетников открыл глаза. В кабинете уже светло. Значит, утро. Значит, привиделось всё. Опять галлюцинации… С чего же это? Нет, уезжать надо скорее отсюда. Третий раз уж у него эти ужасы. На Урале всё пройдёт. Однако, сколько же дней продолжались галлюцинации? Какое сегодня число?
Фёдор Михайлович хотел встать — календарь лежал на столе — и не смог. Тело ослабло, в глазах потемнело. Он снова упал на диван, головой мимо подушки. И не было сил лечь как следует.
— Ты что же не встаёшь? Уже двенадцатый час. Опять самовар подогревать придётся.
Серафима Семёновна, недовольная, стояла в дверях, держась за косяк.
— Какое сегодня число, Симонька? — тревожно спросил Решетников.
Жена поглядела удивлённо. Что это с ним? Вчера, правда, был Новокрещенных, но они не пили ничего, кроме чая…
— Девятое марта. А что?
Фёдор Михайлович с облегчением вздохнул: значит, всего одна ночь, и даже жена не заметила, что были галлюцинации. Как хорошо, а то опять ворчать станет.
— Вставай же! — повторила жена.
— Я, Симонька, что-то не могу подняться… — виновато сказал Фёдор Михайлович. — Поправь мне голову.
Серафима Семёновна подошла, приподняла голову мужа, подложила подушку и, вглядевшись в его лицо, вдруг встревожилась:
— Что с тобою, Федя? Что у тебя болит? Ведь ты здоров был!
— Ничего, Симонька, ничего… это пройдёт. Так, должно быть, разленился… слабость какая-то противная. Вот Никифорыч придёт…
Но Серафима Семёновна уже не слушала. Она торопливо одевалась.
— Тебе очень плохо. Я поеду сейчас в «Отечественные записки»… Докторов надо, — тревожно и быстро говорила она. — Ах ты, господи… тебе, может быть, чаю?
— Нет, Симонька, не надо. Да ты не беспокойся, и ходить никуда не надо.
Но Серафима Семёновна, со страхом глядя в неузнаваемо-изменившееся лицо мужа, повторяла:
— Ведь ты здоров был… Я пойду. Я позову кухарку, она посидит…
Фёдор Михайлович смотрел на жену близорукими глазами, и оттого, что на них сейчас не было очков, лицо его казалось каким-то беспомощным, и это ещё больше усиливало её беспокойство. Нужно было бежать за доктором, а она стояла и не могла оторваться от этого лица.
— Был здоров, и вот…
— Право, Симонька, ничего. Мне уже лучше, я встану сейчас… Скорей бы Никифорыч пришёл.
И он снова попытался приподняться и снова, бессильный, упал на подушку…
Врач выслушал, выстукал больного.
— Пустяки, в общем подлечиться надо. С лёгкими не совсем… пьёте. Отдохнуть нужно. Микстурку пропишу. Водку — ни в каком случае.
— Я в Пермь поеду, на Урал, — сказал Фёдор Михайлович. — Это лучше всяких лекарств поможет.
— Нет, и лекарство ничего, — равнодушно сказал врач и стал писать рецепт.
Успокоенная Серафима Семёновна отправила кухарку в аптеку и ушла дошивать платье.
Вечером пришёл Комаров, ещё кое-кто. Сидели в кабинете около дивана, на котором лежал Фёдор Михайлович.
— Что же это ты, брат? А?
Фёдору Михайловичу было тяжело и отвечать, и даже слушать. Хотелось остаться одному. Он так устал за день: Симонька, врач, теперь эти… А Никифорыч не идёт. Лучше бы всего, чтобы он один пришёл. Про Пермь поговорили бы. Ну, ещё Комаров…
— Вы простите, друзья… идите в столовую. Жена, чаю дай им. А я полежу… устал.
Все вышли. Фёдор Михайлович посмотрел им вслед.
Одному лучше. Что это они пришли, налетели, точно он умирать собрался.
Он почувствовал, что в кабинете кто-то есть. С трудом повернул голову. Комаров Володя стоит у стенки и смотрит чёрными, печальными глазами.
— Ты что здесь? Иди, пей чай.
— Я побуду с тобой, Фёдор… Может, помощь тебе понадобится.
— Ничего мне не надо, — раздражённо ответил Решетников. — Барин я, что ли, чтобы сиделки около меня были?.. Сам сделаю, что надо. Иди, пожалуйста, я спать хочу.
Комаров тихо вышел из комнаты.
Из соседней комнаты доносились голоса, звяканье посуды… Там пили чай. Кто-то заплакал, верно, опять Манька с Сеней подрались. Ох, как трудно дышать. Точно кто-то навалился на грудь…
Сердце вдруг забилось сильно-сильно…
В ушах зашумело, зазвенело. Тяжесть в груди, огромная, свинцовая тяжесть разлилась по всему телу.
Фёдору Михайловичу стало страшно. Он хотел крикнуть, позвать жену, Комарова, но только чуть разомкнул слипшиеся губы. Хотел повернуться, поднять руку и расстегнуть воротник рубашки, но только слабо пошевелил пальцами.
Это было его последним движением.
1940 г.
В ГИМНАЗИИ