Фёдор Михайлович запутался, замолчал, тяжело дыша. От волнения слова не шли с языка. В ушах стоял шум, и сквозь этот шум он едва разобрал, что Некрасов просит придти через три дня, так как рукопись он получил вчера поздно вечером. Стало невмоготу. Решетников повернулся и почти выбежал из комнаты. В передней схватил с полу свою шинель и, не надевая её, выскочил за дверь мимо оторопевшего от удивления лакея.
В подвале так холодно, что коченеют пальцы. За плохо приклеенными, в грязнозелёных пятнах обоями шуршат тараканы. Воздух смрадный. Раскинув руки, вниз лицом, храпит сапожник. Рядом его жена всхлипывает во сне, ищет что-то около себя и, не найдя, стонет. Девочку сегодня свезли в воспитательный.
В другом углу, обхватив рукой болванку, спит шапочник. Трое ребятишек, прижавшись от холода к матери, вздыхают, сонно бормочут. В подвале — ни одной кровати. Все спят на полу, на тряпье.
И у Фёдора Михайловича, в его углу около двери, из которой дует, лежит только старый, потрёпанный плед да книги и рукописи, вместо подушки. Одеяло заменяет шинель.
Фёдор Михайлович не спит эту ночь. Не может уснуть. Сидит за единственным в комнате столом. Крошечная керосиновая лампочка издаёт тошнотный смрад. Язычок пламени в закопчённом стекле колеблется, бросает тусклый, неверный свет на исписанные листы бумаги. Сапожник называет эту лампочку «язвой». От напряжения больно глазам, а оторваться от строчек трудно. Застывшие пальцы медленно перелистывают страницы. Это — черновая «Подлиповцев». Ещё и ещё раз посмотреть, проверить — так ли написано, то ли написано.
— Бурлаки… Как живые, перед глазами измождённые, испитые лица. Не люди — мертвецы. Они тянут бечеву. Моросит дождь. Одежонка вымокла, ноги вязнут в глине.
«— Трогай сильней, трогай! Што стали? — орёт лоцман с судна.
«Бечевники натянули бечеву, напёрлись, закричали: «Дёрнем, подёрнем, да раз! Ухнем, да ухнем! Разом да раз!..» Судно стоит на одном месте.
«— Пошло, родимые, пошло! Прибавь силушки! Вот у речки отдохнём… — понукает лоцман.
«Бечевники напёрлись пуще прежнего, запели; судно подвинулось, они пошли, но шли так трудно, словно нивесть что тащили… Идут они, ни о чём не думая, а только далеко, далеко раздаётся их песня: «Ухнем, ухнем» разом да раз!.. Ха! Дёрнем, подёрнем да раз!» Вдруг бечева лопнула, все бурлаки упали… Кто ударился головой о плетень, кто коленком о камень, кто расшиб нос и губы, кто свалился к воде, кто упал на товарища…
«Восьмеро встали. У одного окровавлено лицо, другой жалуется, что бок ушиб, третий кажет руку, двое кричат: ой брюхо болит! Оёченьки!
«Пила и Сысойко лежат без чувств в разных сторонах, облитые кровью. Бурлаки окружили их и стали смотреть. Пила разбил лоб, переломил левую ногу… Сысойко разбил грудь…
«Все запечалились:
— Померли!.. родимые…
«Эх-ма! Вот те и жизнь!.. Ох-хо-хо! — и бурлаки утирают чёрными жёсткими ладонями глаза…
«Пилу и Сысойку накрыли полушубками и отошли прочь…»
Дальше Фёдор Михайлович не мог читать. Душили слёзы.
Много он работал над «Подлиповцами». Рассказать правду о несчастных тружениках — вот какая была цель у Решетникова. Всё ли только он рассказал? Тронут ли читателя страдания его героев? Сколько раз он чувствовал бессилие своего пера, бледность красок, недостаточность знаний! Здесь, в Петербурге, он много и жадно читал. Каждый день он приходил в публичную библиотеку, садился на своё любимое место у окна и читал, пока не закрывали библиотеку. Нередко выходил с чувством горечи и обиды. Господа литераторы писали о помещиках, о чиновниках, а о бедном люде очень мало. Вот Чердынский уезд на Урале — медвежий угол. Там живут люди, живут в такой нужде, что сердце обливается кровью, как вспомнишь, а ведь о них нигде ничего не написано.
Неужели Некрасов, сам Некрасов не поймёт «Подлиповцев», не почувствует в них правды? Он должен понять. Ведь сам-то он в своих стихах разве не говорит о страданиях народных? Разве не одна у них цель — сказать правду о народе? Нет, он поймёт. Фёдор Михайлович как будто увидел перед собой живые карие глаза Некрасова… Он поймёт.
Только вот нехорошо, что поговорить не пришлось. Он сам виноват, он, Решетников. Испугался чего-то, задичился и, как мальчонка набедокуривший, убежал. А надо бы сказать, объяснить. И про себя тоже… Что, если написать Некрасову?..
На чистый листок бумаги торопливо ложатся неровные дрожащие строчки.
«Я приехал в Петербург нищим, надеясь помещать свои сочинения в каком-либо журнале… Я чувствую, что могу написать хорошее, но меня некому поддержать…»