Остановиться бы хоть вот тут, у окон этого, ярко освещенного магазина, поднять вверх руку с журналом и крикнуть:
— Смотрите! Ведь это мои «Подлиповцы» напечатаны!
Люди кольцом окружили бы его, они смотрели бы на него с уважением, разделили бы с ним его чудесную радость. И ничего, что у него некрасивое, бледное лицо, что и одет он неважно.
Вышли его «Подлиповцы»!
Но люди проходили мимо, занятые своими делами, равнодушные, и на Фёдора Михайловича обращали внимание разве только потому, что он, не видя дороги, толкал их. Тогда удивлённо и недовольно они взглядывали на странного чудака, который шёл прямо на них.
И Решетников вдруг понял: здесь, среди этой нарядной толпы на Невском, никому нет дела до него, никто не разделит радости, переполняющей его с той минуты, как Некрасов — сам Некрасов! — вручил ему свежий номер журнала и поздравил его.
Здесь он никому не нужен. Не сюда надо было идти.
И быстрым шагом он направился в Апраксин переулок, в подвал — на свою старую квартиру.
Вот уже три дня Фёдор Михайлович не выходит из дому. Аппетита нет, сон плохой.
Пробовал что-то писать. Перечитывал написанное, хмурил брови, комкал исписанные листы и ничком бросался на кровать.
На четвёртый день в дверь постучали. Решетников поморщился. Никого он не хочет видеть, сам-то себе противен, а тут… Да и кто к нему может придти?
— Кто там? — недовольно спросил он и немного приоткрыл дверь. В щель протянулась испачканная сажей толстая рука квартирной хозяйки.
— Письмо вам принесли. Ответа дожидаются.
Фёдор Михайлович взял длинный узкий конверт с оттиском грязных пальцев.
Записка была от Авдотьи Яковлевны. Она спрашивала, не заболел ли Решетников.
— Вот она какая! Передайте, что буду, — сказал он посыльному.
Вечером пошёл.
— Почему не приходили обедать? — спросила его Авдотья Яковлевна.
— Не хотел, — хмуро ответил Решетников. — Если бы вы не прислали записку, я бы к вам и не пришёл. Хандра на меня напала, никого не хотел видеть, да и самому с собой было гадко оставаться.
— Что это всё хандра да хандра? Некрасов нет-нет да и захандрит, вы вот тоже… А что же другим-то делать? Может быть, тоже не сладко приходится, а сдерживаешься.
Глаза Панаевой стали совсем печальными. На мгновенье она задумалась, потом продолжала:
— Самое лучшее лекарство от хандры — это чтение.
— Какое чтение, когда всё нутро выворачивает от злобы.
— Надо подавлять в себе скверное настроение.
— И без вас знаю…
— Ну, не будем об этом говорить, — миролюбиво заметила Панаева. — Я вам вот что хочу сказать… Я уезжаю.
— Куда?
Решетников даже приподнялся со стула.
— Недалеко, — грустно улыбнулась Панаева, — на дачу в Парголово.
— А-а! Значит, Некрасова теперь не увидишь…
— Нет… Я одна. Он здесь останется. Я не об этом хотела. Вы приезжайте ко мне на дачу. Хорошо?
— Я приеду, — обещал Решетников. — Только ведь я — скучный.
— А вы не один будете. Мальчики тоже приедут.
— Какие мальчики?
— А маленькие братья Добролюбова. Они живут у учителя, а по субботам приходят ко мне.
Она стала рассказывать о Добролюбове, о его братьях. Решетников понял: Авдотья Яковлевна — по-настоящему добрая, того приласкает, того ободрит… поможет. Вот и с братьями Добролюбова возится. А он, Решетников, ей грубит. Что за свинья! Нет, он будет сдерживаться.
Он и сам не знал, что́ в Авдотье Яковлевне его раздражало, только это случалось часто. Поводов она как будто не давала никаких, была всегда ласкова, внимательна. Вот разве то, что она любила чуточку читать наставления…
Размолвки происходили часто. Собственно, даже не размолвки. Злился, выходил из себя один Решетников.
Он приезжал на дачу вместе с маленькими Добролюбовыми — Ваней и Володей, весёлыми русоголовыми мальчуганами, лазил вместе с ними по деревьям, бегал по аллеям парка. Когда затевалась продолжительная прогулка, к ним присоединялась Авдотья Яковлевна. Мальчики кричали от восторга, а Панаева начинала хлопотать с завтраком. Затем шли в лес. Идти приходилось просёлочной дорогой. Как только Решетников показывался на дороге, — неизвестно откуда набегали ребятишки.