— Ну, что же, угощайте ваших любимцев, — смеясь, говорила Панаева.
— Да ведь ничего нет, — смущённо отвечал Решетников.
— Как это нет? А карманы почему отдуваются? А мальчиков вы чем опять давеча откармливали? Вы потихоньку от меня, а я видела.
— Да это леденцы, — оправдывался Решетников и неловко вытаскивал их из кармана и тут же раздавал ребятишкам.
— Знаете, я детей очень люблю, — задумчиво говорил он. — Гляжу на них и своё детство вспоминаю. Изувеченное оно было. Кажется, приласкай меня тогда кто-нибудь, то привязался бы я всем сердцем к этому человеку. Правда, и мне кое-что перепадало, но мои воспитатели сами были прижатые люди. Я вот не могу видеть, как бьют детей. Самому больно становится.
Он помолчал и потом, рассмеявшись, продолжал:
— Со мной в Перми случай был. Иду со службы домой, несу портфель, а в нём бумаги из палаты — надо было дома вечером всё переписать, чтобы к утру было готово. Вдруг слышу из одного дома крики и плач. Бросил сгоряча портфель на тротуар, а сам — в дом. Вижу какой-то здоровенный дяденька лупит моржовым ремнём парнишку и…
Решетников вдруг осекся, замолчал и нахмурил брови.
— И чем это кончилось?
— Да ничем.
— А всё-таки? — настаивала Авдотья Яковлевна.
— Да так… глупость одна. Начали было драться с этим… он отцом мальчика оказался, да перестали. Чай пить сели. Я уж от него пошёл, когда темнеть стало. На другой день выговор получил.
— За что?
— Да ведь портфель-то я на тротуар бросил. Его подобрали и в полицию представили. Потом целую неделю ходил за ним. Эк, как я разболтался, размяк на чистом-то воздухе, — с усмешкой добавил он и замолчал.
— Послушайте, а где ваши часы? — неожиданно спросила Авдотья Яковлевна. — Заложили, что ли? Стоило и покупать!
— А вам что за дело? — рассердился Решетников.
— Вам же Некрасов только что дал денег. Куда вы успели столько истратить?
— Пропил.
— Я знаю, куда пошли ваши деньги, — сказала Панаева уверенно.
— Ничего не знаете…
— Могу даже сказать, кому вы отдали деньги.
— Ну?
— Студенту, которого вы вчера проводили. Он мне сам сказал.
— Вы его и он вас в глаза не видали. Кто вам мог сказать это? — изумлялся он.
— Вы сами.
— Как я сам?
Решетников начал явно сердиться. Никогда ничего подобного он не говорил Авдотье Яковлевне.
А дело было так. Решетников недавно пришёл очень расстроенный, рассказывал, что студент, сосед по квартире, получил известие о смерти отца. Осталась одна мать с большим семейством. Бедность такая, что студенту не на что было выехать домой.
— Ведь вот какая жизнь, — нервничал Решетников. — Умер отец, а взрослый сын матери помочь не в состоянии. Эх!..
Как раз в этот день Некрасов выдал ему денег.
Фёдор Михайлович очень быстро собрался и ушёл, а на следующий день пришёл и сообщил, что студент уже уехал, ни слова не сказав, откуда тот взял деньги на дорогу.
Панаева рассказала Решетникову, как она догадалась. Он слушал удивлённый, потом засмеялся:
— Вам бы хоть в сыскной полиции служить!
Вернувшись с прогулки, они застали на даче гостей. Из города приехал Головачев и с ним какой-то литератор. Фёдор Михайлович не знал его фамилии: здороваясь, тот буркнул что-то, чего Решетников не разобрал. Заговорил о Некрасове. Литератор, невысокий, с одутловатым бледным лицом, начал подсмеиваться над Некрасовым, над тем, что он целыми ночами играет в карты.
— То-то потом стихи легко пишутся.
Решетников ожидал, что Авдотья Яковлевна или Головачев дадут отпор наглецу, и поразился, увидев, что Панаева сидит, опустив голову, перебирая вздрагивающими пальцами бахрому скатерти, а Головачев смотрит в окно, как будто даже не слыша, о чём идёт речь.
Тогда Фёдор Михайлович сам решил вступиться за честь дорогого человека.
— Вам, должно быть, завидно, что вы не умеете написать таких стихов, — заявил он, — вот вы и клевещете на Некрасова в его же доме. А вы что же молчите? — обратился он к Панаевой.
Литератор, вытаращив глаза, смотрел на него, и насмешливая улыбка дёрнула его губы.
— Некрасов не нуждается в моей защите, — тихо, с болезненной гримасой сказала Панаева.
— Так что же? Значит, можно всякому… говорить про него чёрт знает что?! — запальчиво воскликнул Решетников и, схватив лежавшую на подоконнике шапку, выскочил из комнаты, ни с кем не попрощавшись.
Больше он к Панаевой не ходил. Позднее он узнал, что Авдотья Яковлевна вышла замуж за Головачева.