Она быстро спустила засученные рукава, протянула руку и сказала:
— Серафима Семёновна Каргаполова, акушерка. А вас как звать?
— Решетников, Фёдор Михайлович.
— Чиновник?
— Нет. Литератор.
— Да что вы? Сочинитель? Настоящий? — удивилась Серафима Семёновна и быстро оглядела Фёдора Михайловича с ног до головы.
— А почему у вас пуговицы на сюртуке не хватает?
Решетников смущённо потрогал место, где, действительно, не хватало пуговицы, и, краснея, ответил:
— Оторвалась.
— А пришить некому? Видно, придётся уж мне… Подождите, я сейчас.
Она ушла в свою комнату и минуты через две вернулась с пуговицей и иглой.
— Отстегните эти пуговицы, давайте сюда полу.
— Зачем вы… я сам, я умею, я всегда сам пришиваю, — отнекивался Решетников.
— Оно и видно, что сами. Ну, повернитесь!
Ловко действуя иглой, она пришила недостающую пуговицу, закрепила остальные. Фёдору Михайловичу было неловко, но бойкость и решительность новой знакомой очень понравились ему.
— Готово! — заявила Серафима Семёновна и звонко перекусила нитку белыми зубами. — Три года не оторвётся.
— Спасибо… я теперь пойду.
И, не глядя на Серафиму Семёновну, Решетников ушёл в свою комнату.
С той ночи они стали видеться часто, подолгу разговаривали и даже как-то ходили гулять в парк. Фёдора Михайловича очень интересовала Каргаполова. Она казалась ему передовой. Как же, сама зарабатывает, смелая, решительная. Эта не пропадёт. Она перенесла массу лишений и всё-таки добилась полной самостоятельности.
Они вели длинные разговоры. Фёдор Михайлович старался узнать, как она смотрит на жизнь, о чём она думает, чем интересуется.
— Ну, вы теперь работаете, практику имеете, а замуж выйдете и всё бросите, — как-то заметил он.
— Почему же? — ответила Каргаполова. — И замуж выйду, так всё равно свой хлеб буду есть. Мне мужнина не надо. Конечно, мало что может случиться — заболею, практику потеряю, — тогда и муж кормить станет, а всё-таки у меня есть свой заработок. А муж мне и я ему — помогать должны. Я так понимаю жизнь.
Фёдор Михайлович понимал её тоже так.
Чем больше он узнавал Каргаполову, тем больше проникался к ней уважением. Оказалось, что они земляки. Она тоже, года три назад, приехала в Петербург с Урала, из маленького уездного города Осы. Название города было знакомо Решетникову: туда когда-то был послан дядя по наветам почтмейстера.
С этих пор они сблизились ещё больше.
«Она может быть настоящим другом в жизни», — думал он.
Это убеждение ещё больше подкреплялось явным интересом, с каким Серафима Семёновна относилась к его работе. Он часто читал ей свои сочинения и иногда во время чтения замечал слёзы на её глазах.
— Грустное вы всё описываете, — сказала она как-то.
— Я правду описываю.
— Вы вот описали бы, как трудно женщине пробить себе дорогу.
— И это опишу когда-нибудь.
Да, она понимала всё. С ней можно было говорить. Она казалась ему похожей на Веру Павловну, героиню недавно прочитанного романа Чернышевского «Что делать?», а от этого романа Решетников был в восторге.
С каждым днём он всё больше привязывался к Каргаполовой, открывал в ней всё новые достоинства, скучал, когда она долго не приезжала, и весь вспыхивал радостью, когда она возвращалась и, проходя мимо его комнаты, лёгким стуком в дверь оповещала его о своём приезде.
Он стал всерьёз думать о женитьбе.
Журнал «Эпоха», редактором которого был Достоевский, преподнёс Фёдору Михайловичу очень горькую пилюлю. В нём была напечатана злобная статья Аверкиева. Это было выступление реакции против революционно-демократического лагеря, возглавляемого «Современником».
Задыхаясь от негодования, читал он хлёстко написанную статью.
«…Описывал ли кто так готтентотов даже? Не только готтентотов — обезьян? И это русский писатель из народного быта! И это молодой писатель, представитель так называемого реального направления, воображающий, что любит народ! Но разве любовь заключается в слюнявой сентиментальности? Или уважение личности в том, чтобы описывать народ, как дикарей, как чудовищ каких-то?.. Или знание языка в том, чтобы писать «ишшо», «бат», «ись» и т. п.».
Слюнявая сентиментальность у него, у Решетникова! Сентиментальность в том, что он правдиво показал жизнь несчастных Пилы и Сысойки, жизнь бурлаков? А если они живут как дикари — кто в этом виноват? Они, что ли? А не такие вот, как этот милостивый государь — господин критик? Что же касается языка, то что плохого в том, что в повести он заставил своих героев говорить тем языком, которым говорят они в жизни?