И Решетников был так расстроен этой злобной наладкой, что даже хвалебные отзывы не смогли заставить его забыть об этой мерзкой статье.
Может, быть, она до некоторой степени и была причиной того, что новая его повесть — «Ставленник» получалась недостаточно хорошей. Это говорил Антонович. Это знал и сам Фёдор Михайлович. Работалось вяло. Посидев часа два над рукописью, перечеркнув написанное, он бросал испорченные листы в угол и уходил из дому.
Как-то забрёл в фотографию, снялся.
Долго разглядывал себя на карточке: широкоскулый, с большим ртом — он не очень нравился себе. Но дяде и тётке карточку послал вместе с деньгами.
Любовь к Каргаполовой крепла. Ни на минуту мысль о ней не выходила из головы, и вместо того, чтобы работать над повестью, он открывал дневник и изливал свои чувства.
«…Каргаполову я узнал вполне и начинаю догадываться, что она меня полюбила… Я начал развивать её. Однажды, живя в Красном Селе, я написал ей письмо с предложением, что я женюсь на ней с таким условием, чтобы нам не стеснять друг друга ни в чём и жить каждому в особой комнате. Когда она приехала в Село, то со мной встретилась ласково и робко. Весь день вздыхала, вечером сидела у меня в комнате долго за работой, а я читал «Ставленника». На другой день мы только говорили.
— Вы не сердитесь за моё письмо?
— Я никогда не сержусь. Вы знаете, что я к подобным вещам отношусь равнодушно.
Мне неловко казалось приступить к объяснению. Мы молчали.
— Вы не показали его брату?
— Вы ведь не велели никому говорить о нём.
В этот день у нас не было сказано ни слова о любви.
На другой день мы сидели в саду.
— Ну, что же вы скажете на моё письмо?
— Вы же ведь ответа не просили.
Немного погодя я спросил её мнение. Мнение её оказалось согласным с моим. Она соглашается быть моей женой с тем, чтобы я не пил водку. Много говорили о будущей жизни, детях.
Теперь я затрудняюсь: взять мне или нет квартиру в несколько комнат. Ей хочется взять в 7 комнат за 35 рублей, но будет ли выгодно, потому что многие жильцы не платят денег? А заняться чем-нибудь нужно…»
«8 августа.
Я никак не могу понять, что делается со мною. Эта привязанность к одному человеку не даёт мне покоя ни днём, ни ночью. Станешь ли читать, писать, пойдёшь ли куда-нибудь, всё только и думаешь о ней: в сердце точно боль какая-то появилась, чувствуется радость… То же самое было, когда я любил Ольгу; но эта любовь сильнее первой. Тогда я только думал о ней, но с ней не мог говорить, не мог узнать её, да и мне не хотелось в то время при такой обстановке жениться на ней. Теперь, с этой, я разговаривал каждый день, каждый день сидел у неё по нескольку часов, жил рядом. Мы говорили много, наблюдали друг над другом, и я её узнал хорошо и полюбил, потому что она во многом сходится с моим характером, хотя она ещё плохо развита умственно, доказательством чего служит то, что ей не хочется читать Бокля, Дарвина и другие учёные сочинения, под тем предлогом, что теперь не для чего уже знать многое.
…Она — дочь чиновника, давшего ей, конечно, чиновническое воспитание. Образовалась она у разных дядюшек-советников, людей глупых, прочивших её в жёны тоже чиновнику. Я её полюбил за то, что она в жизни много выстрадала, много перетерпела обид…»
Фёдор Михайлович писал новую повесть. Он хотел описать ту среду, ту ужасную обстановку, которая калечит человека на всю жизнь.
Читал семейные хроники писателей-дворян. Взять хотя бы Аксакова, Льва Толстого… Как легко и беззаботно складывалась их жизнь. С самой колыбели добрые-нянюшки окружали барчонка любовью, заботой. Следили за каждым его движением, Всё это было для детей богатых. А как следили за ним, за Решетниковым? Какую ласку, какую заботу видел он? Грубость, невежество, несправедливость. Да один ли он?! Таких десятки тысяч. Правда, дядя и тётка много для него сделали, без них он вовсе погиб бы, но они и сами-то многого не имели.
Вот и выходит опять, что даже ласкать ребёнка, следить за ним, по-настоящему лелеять его — могут только богатые. А кто же подумает о том, что и бедняку-ребёнку тоже нужна и забота, и ласка, иначе из него ничего не получится?!
Повесть писалась быстро.
С готовой повестью пошёл в «Современник».
Антонович, злой, с красными пятнами на лице, ходил по комнате, сжимая кулаки, и рычал: