«Кто бы это пел?» — подумал Решетников.
Песня, протяжная, грустная, поднималась из двора. Она была знакома Фёдору Михайловичу, это же своя, родная, уральская песня. Сколько раз пела её бабушка, сколько раз слышал он, как пела её тётка, когда шила что-нибудь.
Решетников перегнулся через подоконник и посмотрел вниз. В маленьком флигеле окна были открыты настежь. Виднелись столы, и на них, подогнув под себя ноги, сидели и шили несколько мужчин. Это были портные.
— Неужели земляки? Надо узнать…
Ярко вспыхнула зревшая мысль о поездке на Урал.
Поехать на Урал — живой воды глотнуть. Там он отдохнёт, там соберёт материал, повидается с Фотеевым, с Трейеровым… Увидит настоящую жизнь. Прочитает свою новую статью «Горнорабочие» с другом Фотеевым. С этой статьёй тоже неудача.
При этой мысли Решетников опять омрачился. Писал-писал своих «Горнорабочих», принёс в «Современник». Продержали шесть месяцев, а потом сказали, что статья плохая. Он — к Некрасову. Тот был занят с двумя посетителями, поклонился Фёдору Михайловичу, но руки не подал.
Решетников с какой-то страстной болезненностью следил за каждым движением Некрасова. И то, что занятый Некрасов не протянул ему руки, а только поклонился, обидело больше, чем его слова потом, когда он освободился. Он сказал:
— Извините, господин Решетников, что мы так долго вашу статью держим. Её нельзя напечатать. Если вы будете писать, как вы теперь пишете и торопитесь, то вы, с вашим талантом, допишетесь до того, что вас будет жалко. Если вы что-нибудь хорошее напишете, мы с удовольствием примем… В плохом журнале, конечно, это будут печатать.
Выслушать это было неприятно, но в глубине души Фёдор Михайлович сознавал, что Некрасов прав. А вот почему он руки не подал?
Фёдору Михайловичу казалось уже, что Некрасов просто не считает нужным пожать ему руку. Но простился с ним Некрасов хорошо, руку подал. А может, из вежливости только? Вон как насмешливо косил глаза Антонович.
Надо скорее ехать!
А денег между тем становилось всё меньше. Решетниковы убедились, что держать квартиру — дело никуда негодное, убыточное. Пришлось переехать. Странно было очутиться в углу за два рубля после пятикомнатной квартиры.
Но Фёдору Михайловичу угол — дело привычное, а Серафима Семёновна… Ну, что ж, пускай тоже привыкает. Ничего, проживёт. Он съездит в Пермь, подберёт материал — тогда, может быть, всё поправится.
Фёдор Михайлович торопился закончить третью часть «Воспоминаний детства», чтобы перед отъездом отдать её Благовещенскому. По совету Благовещенского, он сделал её самостоятельной повестью и назвал «Похождения бедного провинциала в столице».
— Великолепно! — одобрил тот, просмотрев повесть.
А через неделю вызвал к себе Решетникова:
— У вас тут очень много лишних вещей написано… Вы мне позволите выправить, почтеннейший… э-э… Фёдор Терентьевич, так вас, кажется, зовут?
— Михайлович, — мрачно поправил Решетников. — Вот что: повесть вы исправляйте, а я хочу в Пермь ехать…
— Чудеснейше!
Решетников посмотрел на него сумрачным взглядом.
— Но ведь мне деньги нужны.
Благовещенский развёл руками.
— Это труднее. Сейчас денег нет. Но мы можем послать вам деньги туда.
— А если вы обманете?
Благовещенский рассмеялся и замахал руками.
— Что вы, что вы! Да когда же это мы кого обманывали? Поезжайте и будьте уверены, что мы вышлем вам деньги.
Успокоенный этим обещанием, Фёдор Михайлович уехал на Урал.
До Перми оставались сутки езды. В Сарапуле на пароход села артель бурлаков. Фёдор Михайлович обрадовался землякам. Спустился на нижнюю палубу и сразу почувствовал себя среди своих родных подлиповцев.
— Дай, братан, покурить, — попросил один из них, молодой, остроскулый.
Решетников достал табак и угостил бурлака. Его товарищ постарше, с проседью в густой бороде, долго присматривался к трубке, которую курил Фёдор Михайлович, и, наконец, сказал:
— Давай меняться, у тебя чубук хорош!
Поменялись. На палубу спустился капитан и начал чертить мелом кресты на спинах бурлаков.
— Для чего вы это делаете? — спросил Решетников.
Капитан удивлённо поднял чёрные, как смоль, брови.
— Как для чего? Чтобы не убежали. Ведь я с них деньги взял, а билетов мы им не даём, вот на пристанях и будут знать, что они ехали не даром.
Среди бурлаков оказались и чердынские, и соликамские, и глазовские.
— Давно бурлачите-то?
— Да всяко, — ответил молодой, тот, что просил закурить, — я вот уже девятый, а Макар вон тридцать лет ходит.