— Трудновато, поди?
— Да ништо… всяко бывает. Бывает так трудновато, что и не говори, особливо бечевой идти назад.
— Обманывают много, — добавил Макар. — Вот эти прикащики, что нанимают. Срядит на месте за пятнадцать целковых в лето, а всего-то придётся восемь. Хлебом, говорит, забрал…
Наступила ночь, полил дождь. Бурлаки расположились на палубе где попало.
В Пермь приехали рано утром. Прямо с пристани Решетников отправился к Трейерову и застал его ещё в постели.
Василий Афиногенович встретил гостя радостно и сразу стал жаловаться на пермские порядки.
— Город наш, несмотря на то, что стоит на бойком месте, нисколько не подвигается вперёд. Библиотеку у казённой палаты отобрали. Теперь, если хочешь читать, плати денежки…
— Это за свои-то книги?
— Выходит, так.
Днём Фёдор Михайлович обошёл город. В самом деле, перемен незаметно. «Козий загон» — попрежнему чахлый — пуст. В кафе-ресторане двое игроков уныло постукивают шарами. На стене болтаются полуоборванные афиши. Хотел было Фёдор Михайлович прочесть какое-то объявление. Подошёл служитель, важный, суровый, и объявил:
— Нельзя.
— Почему?
— Сказано: нельзя, — ещё тверже заявил служитель.
Фёдор Михайлович только рукой махнул: ну и строгости! Зато с помощью друзей удалось побывать в Мотовилихе, и не просто в Мотовилихе, а на заводе. Приятели-рабочие достали, якобы для семинариста, ищущего работы, пропуск. Целую смену простоял Фёдор Михайлович у адского пламени печи. Вышел из завода, как из пекла. Рассказал Трейерову — тот удивился:
— Да для чего вам это?
— Как для чего? Теперь я вплотную узнал, что значит огненная работа. Своими глазами увидеть — не то, что знать понаслышке. Хоть сейчас садись и пиши очерк.
Но очерка он не написал. По плану предстояло ехать в Чердынь и Соликамск, оттуда в Нижний Тагил и Екатеринбург.
И вот Решетников снова на пароходе. Камские пароходы не чета пароходам общества «Кавказ и Меркурий». Пассажиров было мало. В рубке второго класса расселись доверенные пермских купцов, нагловатые молодые люди. Как только пароход отчалил, они принялись за выпивку.
— Господин сочинитель, пожалуйте рюмочку? — предложил один из них с намасленной белобрысой головой и крохотными свиными глазками.
— Благодарю, не хочется, — ответил Решетников, удивляясь, откуда они его знают.
— Теперь адмиральский час, самое подходящее время, — настаивал белобрысый.
пропел он, подмигивая спутникам. Те одобрительно загоготали. Решетников мрачно отвернулся.
Он сидел на палубе, жадно вдыхая чистый речной воздух. Вечерело. Высокая стена крутого берега с правой стороны становилась чернее и чернее. Золотым дождём сыпались искры из трубы парохода. За кормой клубилась желтоватая пена, и пароход ровно и мерно вздрагивал. Зажглись первые звёзды.
Уже проехали Усолье, Боровую, Тюлькино.
— Скоро ли Чердынь? — спросил Фёдор Михайлович у матроса, прибиравшего палубу.
— Скоро, уж по Вишере едем!
В розовом сиянии летнего утра бежали навстречу берега. Далеко-далеко впереди синела гора Полюд. Крутой обрыв её напомнил Решетникову пьедестал памятника Петру на Сенатской площади в Петербурге.
Чердынь он сразу даже не разглядел. Высокая гора спускалась прямо к пристани. Единым духом взобрался на неё Фёдор Михайлович и сразу очутился на широких и прямых чердынских улицах. Тишина и безлюдье поражали с первого взгляда. На Главной улице, у собора, белели купеческие тяжёлые особняки. Алины, Надымовы, Сокотовы, Черных — сколько купцов на такой маленький город! А тротуаров нет.
Что делают здесь люди?
— Житьё нашему брату здесь привольное: жалованье получишь — пропьёшь половину. Другую в карты проиграешь, — ответил на этот вопрос один из местных чиновников.
А крестьяне?
Навстречу попались двое. Сняли шапки.
— Ваше благородие, где тут начальство?
— Какое?
— Да, такое, что бумагу нам об воле читали. Мы не знаем, что там…
— Преж за землю ничего не брали, а теперь старую-то взяли, другую дали — болото, а деньги требуют.
«Вот она, воля-то», — подумал Фёдор Михайлович.
— Нам не надо её.
— Мирового вам надо?
— Во-во! Уж сделай божескую милость, скажи, мы тебе рябков дадим.
— Не знаю я, братцы! Я не здешний.