писал Некрасов. «Современник» подвергся каре в первую очередь. Его сотрудники с часу на час ожидали ареста.
Эта тревога передалась и Решетникову.
Он ли непричастен к «Современнику»?
Психоз страха разрастался.
Забежал как-то Комаров, и тоже растерянный.
— Дрожишь? Все, брат, дрожим. И вины за собой никакой не знаешь, а дрожишь.
— Тебе-то что дрожать? — уныло спросил Фёдор Михайлович. — Ты — чиновник.
— Я — брат литератора Помяловского. Он хоть и умер, а захотят прицепиться — найдут за что. Петропавловская крепость, говорят, битком набита. Из провинции арестованных вагонами везут. Хорошо, что брат не дожил до этого позора. Стыдно, понимаешь, стыдно за такой заячий страх, а ничего с собой поделать не можешь. Какой-нибудь прохвост донесёт на тебя из личного неудовольствия, — и прощай, свобода!
Фёдор Михайлович угрюмо слушал. Слова Комарова вселили ещё большее беспокойство. Он смутно сознавал политическую направленность своих «Подлиповцев» и «Горнорабочих», хотя и не вполне представлял себе, какой антиправительственный смысл могут найти в его сочинениях жандармы, но время такое, что всего можно ожидать.
А всё-таки… Что бы ни случилось с ним, Решетниковым, он навеки связан со своими героями — рабочими-бедняками. И он уже успел сказать о них. Эта мысль укрепляла его.
Фёдор Михайлович предвидел трудные дни для себя.
Если даже его не арестуют, то кто же, среди этих патриотических криков и казённого славословия в честь монарха, станет печатать мрачные романы о страданиях рабочих, об издевательствах над ними своры начальников?
Решетников беспокоился за Некрасова. Ему, главе «Современника», больше всех придётся вытерпеть.
Но вскоре он был поражён, узнав из газет, что Некрасов на обеде в английском клубе прочитал свои стихи в честь Муравьёва.
— Некрасов? В честь Муравьёва?
Газета вывалилась у Решетникова из рук. Может ли быть? Не ошибся ли он? Чтобы Некрасов, тот самый Некрасов, который писал такие стихи, который призывал к борьбе, посылал на борьбу, — мог прочитать стихи в честь Муравьёва? Тут что-нибудь не так.
Решетников снова схватил газету и приблизил её к своим близоруким глазам. И снова прочитал то же сообщение об обеде в английском клубе, о том, что Некрасов читал стихи.
Ошеломлённый, растерянный, Фёдор Михайлович пошёл в редакцию «Будильника», надеясь услышать там опровержение этому невероятному сообщению.
Но в «Будильнике» были заняты своим. Редактор Дмитриев ссорился с издателем из-за того, что издатель напечатал в журнале какую-то статью без согласия Дмитриева.
Почти час просидел Решетников в «Будильнике» и слушал ссору, в которой мало что понял. Когда он поднялся, чтобы уйти, кто-то из литераторов, бывших там, спросил:
— Слыхали? Елисеев, Слепцов, Минаев, оба Курочкины — Василий и Николай — арестованы! А ваш-то Некрасов хвалёный, на руках ношенный, какую штуку отмочил, а? Вот до чего доездился на рысаках-то — стихи Муравьёву стал говорить!
— Тут что-нибудь не так, — проговорил Фёдор Михайлович.
— Чего там, батюшка, не так! Так.
— Да откуда вы это знаете? Могли ведь и соврать.
— Ну, батюшка, слухом земля полнится…
Решетников вышел из редакций и побрёл домой. Значит, правда. Напрягая мозг, Решетников пытался понять, разгадать, что за человек Некрасов.
Некрасова считали революционным поэтом. Он был другом Чернышевского, Добролюбова, Белинского. Вместе с ними вёл «Современник». Может быть, они влияли на него? Но Чернышевский уже в ссылке, а Белинский и Добролюбов давно лежат на Волковом кладбище, а между тем, оставшись один, Некрасов не изменил направления журнала.
Фёдор Михайлович вспоминал студентов-бедняков, которых кормил Некрасов, вспоминал свой первый разговор с ним, когда — голодный, бесприютный — пришёл к нему с «Подлиповцами».
— Отец, у вас, верно, опять деньжонок нет. Возьмите, сочтёмся, — звучал в ушах Решетникова негромкий хрипловатый голос.
Да и теперь Решетникова поддерживает, главным образом, Некрасов. Он точно сердцем чует, когда надо позвать и сказать:
— В деньжонках нуждаетесь? Могу дать. Берите!
И ведь он такой не только к Фёдору Михайловичу. А покойный Помяловский, которому он помогал?
А маленькие братья умершего Добролюбова, за учение которых он платит деньги?
А Николай Успенский, которого он всё время поддерживал?
И эти несчастные стихи в честь Муравьёва-вешателя.
Как же всё совместить, как понять?
Фёдор Михайлович долго сидел в мрачной задумчивости и вдруг, поражённый новой мыслью, поднял отяжелевшую голову.