Страшный мир окружал его. Вырваться бы из него, с головой уйти в литературные дела… Но и они не успокаивали. Благосветлов написал, что третью часть «Глумовых» печатать не станет.
С горьким чувством смотрел Фёдор Михайлович на письмо Благосветлова.
«Будет ли это хорошо для ваших читателей — печатать целый год один роман? Кажется, вы сделали бы лучше, если бы под другим заглавием и при лучших цензурных условиях вы возобновили бы историю Глумовых. Тянуть роман долго — вообще неудобно у нас, а скомкать его в четырёх или пяти книжках тоже невозможно…»
Но Решетников был настойчив в своём стремлении показать жизнь рабочих. Героями нового романа — продолжения «Глумовых», который он начал писать, — были всё те же старые друзья — рабочие. Он свыкся с ними, любил их, хорошо понимал их большие горести и маленькие радости.
В роман вошли отрывки из материалов к давно задуманной повести «Петербургские рабочие». Судьба Пелагеи Прохоровны Горюновой и её родных была ответом на вопрос «Где лучше?». Рабочему человеку в настоящих условиях лучше всего в могиле. Это был единственный ответ, который сам собой вытекал из всех обстоятельств жизни героев Фёдора Михайловича. Каторжный труд, каторжные условия. Разве это можно назвать жизнью, достойной человека?
Горя любовью к своим героям, он пишет строку за строкой…
— Пся крэв! Лайдак! — раздаётся вдруг. Это пьяная кухарка кричит на денщика.
Из спальни доносится плач разбуженного ребёнка. Нянька сидела в кухне.
Фёдор Михайлович, стараясь не слышать, пишет быстрее.
послышалось из соседней комнаты.
В кухне начиналось настоящее веселье. Топали тяжёлыми сапогами, горланили песни. Вот со звоном упала какая-то посуда…
Нет, невозможно.
— Тише вы, ради бога! Дайте хоть минуту покоя! — закричал Фёдор Михайлович и со всего размаху кинул перо. Оно воткнулось в пол и тихо покачивалось. Решетников смотрел отупелым взглядом.
В кухне стало тихо. Фёдор Михайлович наклонился, чтобы взять перо, но в дверях — Заварзин. Он уселся напротив и унылым голосом завёл обычную канитель:
— Проклятая судьба! Со всякой шушерой приходится иметь дело. Бухгалтеру Сидоровичу ежедневно дарят говядину и булки, ему хорошо. Лекаря наши — жулик на жулике. Цитович — безграмотный невежда, а носит звание главного лекаря. Не умеет составить медицинского акта. Лангваген — запойный пьяница. Жена его корчит из себя барыню и хвастает тем, что водит знакомство с женой коменданта. Дура! Думал, что хоть Ленц — путный лекарь, жена у меня галлюцинациями страдает, а он, свинья, прописывает ей рецепт за рецептом, и никакого толку.
Фёдор Михайлович слушал, болезненно морщась. Жена Заварзина — неприятная, болтливая бабёнка. Ничем она не лучше остальных гарнизонных дам, а капризничала и хворала, кажется, со скуки. Да и сам Заварзин, хоть и неглупый, но уже порядком надоел своим нытьём.
— А про вас что плетут, — продолжал так же уныло Заварзин. — Кучевский рассказывает, будто Серафима Семёновна ходила к нему по ночам… Да, да!
Решетников так и подскочил на стуле. Что же это такое? Ведь это же… это… господи, как зверя дикого травят!
Потом Фёдор Михайлович успокоился и решил махнуть рукой на сплетни; в крепости царил дух взаимной неприязни. Люди, прожившие много лет вместе, опротивели друг другу до тошноты. Все интересы так называемого местного общества сводились к вечерам с картами и водкой, с пересудами и грызнёй В глаза льстили друг другу, за глаза говорили всякие гадости, а на каждого нового человека набрасывались вместе, всей сворой. Переделать этих людей было невозможно.
Наступала осень. Слякоть на улице. Сырость в квартире. Солнечные дни бывали редко.
Решетникову становилось всё тоскливее. Конечно, и в Петербурге у него было немного друзей, но всё-таки там — Комаров, с которым можно разговаривать, там — Публичная библиотека с любимым местом у окна. Здесь же не было ничего.
В «медицинских кругах» Фёдор Михайлович тоже не нашёл ни одной сколько-нибудь родственной души. Там тоже были сплетни, грязь и неискренность. У одного из врачей он познакомился с неким Сытиным. Молодой человек, похожий на солдата, громко заявлял, что он ненавидит Цитовича, главного госпитального врача. Фёдор Михайлович, и сам не выносивший важного доктора-чиновника, спросил:
— Отчего же вы ему прямо не скажете, за что вы его не любите? Все не любят и все молчат.