— Скажите-ка вы, — ответил Сытин, — мне карьеру портить совсем не хочется. Такая досада, что я пошёл по медицинской части. То ли дело майорские эполеты! В акцизные поступлю, там, по крайней мере, не будет торчать над душой какой-нибудь Цитович.
В соседней комнате трещали дамы.
— Ах, душенька, какое я чудное варенье сварила из фруктов!
Было противно слушать. Фёдор Михайлович знал, что фрукты были даровые. Хуже — грабленые. Инженеры попросту отобрали сад у еврейки Гитли. Ограбление было произведено среди бела дня, и Гитле даже в голову не пришло пожаловаться — настолько это было бы бесполезно.
Вошёл Маслов, тоже из местных эскулапов, молчаливый, имеющий в обиходе только почти одну фразу:
— Сыграемте в картишки!
Фёдор Михайлович, не говоря ни слова, встал и поплёлся домой. Положительно, эти люди невыносимы. Но и дома не лучше. Нянькам было некогда — ему приходилось ухаживать за детьми. Серафима Семёновна дома сидела мало: большая часть времени уходила на госпиталь и практику.
Фёдор Михайлович уехал в Петербург, чтобы там сесть за работу.
Вместе с ним ненадолго поехала и Серафима Семёновна с дочкой Маней.
Холодная комната с тонкими стенами, через которые слышалось каждое слово, показалась чуть не раем. Вскоре Серафима Семёновна выехала в Брест. Фёдор Михайлович, оставшись один, по-настоящему принялся за работу. Он успел написать уже несколько очерков и рассказов, как вдруг неожиданно и странно заболел. Ему слышалось, что его ругают, называют пьяницей и подлецом; казалось, что подсматривают и собираются выгнать с квартиры.
Это были галлюцинации. Через несколько дней они прекратились, и Фёдор Михайлович снова принялся за работу.
Узнав, что Некрасов в Петербурге, пошёл на Литейную.
Минуя бывшие редакционные комнаты, Решетников прошёл в кабинет. Некрасов сидел за своей конторкой и что-то писал. Та же белая с коричневыми пятнами собака лежала у его ног.
При входе Решетникова Некрасов отложил перо и улыбнулся.
— Давно не виделись. Ну, как дела?
Фёдор Михайлович, рассказывая, вглядывался в Некрасова. Он казался ещё более жёлтым, утомлённым, полысевшим. Только глаза — живые карие глаза Некрасова — оставались прежними.
— Что пишете сейчас?
— Да вот пишу роман. «Где лучше?» называется. Только… куда же я с ним?
— Передайте Краевскому в «Отечественные записки», — посоветовал Некрасов.
Решетников изумлённо уставился на него.
— Краевскому? Я — чтобы писал для Краевского?
В один момент в памяти пробежало всё, что он слышал о Краевском. Бессовестный человек, тёмный делец, эксплуататор… Белинского замучивал работой, наживался на нём, а ему платил гроши только, чтобы тот с голоду не мог умереть. Нет, у этого журнала дурная слава. Там — Авенариус, Соловьёв, тот самый Соловьёв, который так злобно критиковал его, Решетникова, в своей статье… И теперь Решетников должен отдать свой роман в «Отечественные записки».
— Ну, уж нет, Николай Алексеевич, туда-то я романа не дам! Мне давно предлагали…
— Почему?
— Да что же у Краевского общего со мною? Я описываю простых, бедных людей, а там… Ему по пути с Авенариусом, с Соловьёвым… Я с такими людьми и знаться не желаю.
Некрасов мягко улыбнулся.
— Не волнуйтесь, отец! Ни Соловьёв, ни Авенариус в «Отечественных записках» не работают больше. Краевский их прогнал. Вам незачем менять свои убеждения. Направление вашего романа останется таким, каким вы его задумали. Краевский ничего не изменит, а платит он хорошо. Вы, отец, подумайте!
Слова Некрасова, как и всегда, возымели своё действие, успокоили Решетникова, и он согласился отдать роман в «Отечественные записки». Пока же, по совету Некрасова, понёс две вещи: «Тётушку Опарину» и «Николу Знаменского» — вещь, переделанную из «Моего отца», самого первого рассказа, написанного ещё в Перми.
В приёмной «Отечественных записок» пришлось подождать. Краевский принимал литераторов со строгим отбором, и только имя Некрасова помогло Решетникову переступить порог большого комфортабельного кабинета Краевского. Это же имя вызвало любезную улыбку на жирном лице редактора. Толстый, с бритым подбородком и маленькими седеющими бачками на щеках, круглоголовый, Краевский сразу же не понравился Решетникову.
«Чёртов барин», — злобно подумал он и молча положил на стол рукописи.
Краевский, всё с той же любезной улыбкой, бегло просмотрел их и тут же сказал, что рассказы будут напечатаны. Это подняло настроение Решетникова. А вскоре он узнал, что Краевский передаёт «Отечественные записки» Некрасову.