Фёдор Михайлович стал усердно работать над романом «Где лучше?» Жить было довольно голодно, приходилось посылать деньги Серафиме Семёновне. Она писала, что простудилась, что у неё пропал голос и ей приходится сидеть дома.
Выручал опять-таки Некрасов.
Вопрос о переходе «Отечественных записок» в его руки был решён окончательно, и он назначил Фёдору Михайловичу пятьдесят рублей в месяц.
Старый друг Комаров, которому Фёдор Михайлович рассказал о своей болезни, настойчиво убеждал переменить квартиру.
— Ну, посуди сам, можно ли жить в такой сырости? С твоим ли здоровьем переносить такой холод? Погляди: грязь, воздух тяжёлый, кругом щели, а под ними что? Клопы да блохи! Тут не мудрено и вовсе с ума сойти. Переезжай отсюда.
Он и комнату указывал: на Обводном канале и соблазнял Решетникова тем, что по соседству там — кухмистерская, в которой и он, Комаров, обедает.
— Там же будешь обедать и ты. Станем каждый день видеться. Ты же здесь людей не видишь. Ей-богу, Фёдор, спятишь. Право, переезжай!
И Фёдор Михайлович переехал.
Вскоре он пережил событие, надолго выбившее его из рабочей колеи и оставившее неизгладимый след.
Ожидая Комарова, Решетников сидел в кухмистерской и пил пиво.
Пробежал глазами по страницам газеты. Ничего интересного. Много места отведено разным происшествиям. Заглянул в объявления.
«Филармонический концерт»… Зал дворянского собрания. Сходить, что ли? Давно не слышал хорошей музыки. Деньги сегодня как раз есть. Решил пойти.
Окна дворянского собрания были уже ярко освещены. В подъезды входили и выходили люди. Плечистый городовой, стоя у первого подъезда, следил за тем, чтобы подъезжающие кареты становились в ряд.
Решетников подошёл к городовому и спросил:
— Куда на хоры?
— Билет, — произнёс городовой, пристально следя за извозчичьей пролёткой, приближающейся к собранию.
— Покажите мне, где можно получить билет.
— Ах ты, шельма этакая! — вдруг пробормотал городовой и опрометью бросился к пролётке. Вслед за тем раздался его громкий окрик.
— Тут твоё место?
Фёдор Михайлович не стал ожидать, пока городовой кончит ссору с извозчиком и вернётся, а отворил дверь в другой подъезд. Там он увидел одевающихся людей.
«Не туда попал», — подумал он и вошёл в третий подъезд.
Но не успел он шагнуть за дверь, как кто-то схватил его за рукав. Полицмейстер в белых перчатках с слишком чёрными, загнутыми в колечки усами преградил ему путь.
— Куда?
— На концерт, — ответил Решетников, начиная раздражаться.
— Кто такой?
— Мастеровой, — уже окончательно рассердившись, буркнул Фёдор Михайлович.
— Ты, братец, пьян, не знаешь, куда лезешь. Городовой! Взять его в участок!
— Да за что? — изумился Решетников.
— Не разговаривать!
Городовой взял его за рукав и повёл.
— Это куда же вы меня ведёте?
— Увидишь — куда!.. Увидишь филантронию… Мы тебя научим, как по дворянским собраниям шляться.
— Да ведь я хотел за свои деньги слушать.
— Ну, ну… Иди, знай, вперёд!
Городовой толкнул Фёдора Михайловича в спину. Потом подозвал извозчика.
— Да за что же вы меня взяли-то? — допытывался Фёдор Михайлович.
— Не ругай полковника, — наставительно заметил городовой, подбирая полы шинели.
— Разве я ругал? И как вам не стыдно говорить-то это?
— Ты, братец, не ругайся.
Подъехали к участку. Поднялись по лестнице: Решетников впереди, городовой позади. Вошли в переднюю с полукруглым окном. Из канцелярии вышел высокий офицер в эполетах.
— Откуда? — спросил он.
— Из дворянского собрания взят-с, ваше высокоблагородие… буйствовал.
— Кто ты такой?
Фёдору Михайловичу было и смешно и любопытно, что будет, и зло брало. Он повторил свою ложь:
— Мастеровой… Я шёл слушать филармонический концерт.
— А!
Офицер размахнулся и изо всей силы ударил Решетникова по щеке.
— Что вы дерё… — крикнул было Фёдор Михайлович, но офицер снова стал бить его по щекам.
— Он полковника обругал пьяницей, — сочинил тут же городовой.
— Ах, ты так! Вот… вот…
Посыпались новые пощёчины.
— Бей его, мерзавца! Бей до полусмерти! — закричал офицер городовому. Городовой быстро поправил пояс и кинулся к упавшему Решетникову.
Наконец, офицер устал. Тяжело дыша, весь красный, он отошёл в сторону.
— Веди его в часть.
Городовой снова позвал извозчика и, усадив Фёдора Михайловича, добродушно проговорил: