— Эх ты! Лезешь, куда не надо. Ну, чего ты попёр в дворянское?
— Хотел концерт послушать!
— Да концерт-то вчера был, а ты… Вот теперь в часть угодил. Ну, да ничего, завтра, может, выпустят.
— А в части тоже бить будут?
— Накладут, — ухмыляясь, пообещал городовой.
— Но за что же? За что?
Но городовой не произнёс больше ни слова. Ехали долго. Наконец, остановились.
— Вот и часть. Слезай. Плати деньги извозчику.
— Это с какой же стати я должен платить? — возмутился Фёдор Михайлович.
— А-а, ты разговаривать? — обозлился городовой и ударил Решетникова, вытащил у него из кармана портмоне и сам заплатил извозчику. Портмоне вернул Фёдору Михайловичу.
В части встретил дежурный офицер.
— При бумаге из участку, — пояснил городовой, показывая на Решетникова, — обругал полковника…
— Ты? Ты обругал?..
Снова посыпались удары.
— Как вы смеете драться?!
Фёдора Михайловича провели, не переставая бить, через двор и втолкнули в большое вонючее помещение, плохо освещенное керосиновой лампой.
Откуда-то слышались крики, пение, свистки, отборная ругань.
— Раздеть его! — приказал дежурный.
Один городовой стал стягивать с Решетникова одежду. Другой тянул за палец, стараясь снять обручальное кольцо. Возмущённый, он всячески упирался, но что мог он поделать против двух пар здоровенных кулачищ!
Сняли всё, кроме нижнего белья. Стало больнее от побоев. Босые ноги мёрзли на холодном полу.
Потом Решетникова повели по тёмному коридору. По обеим сторонам возвышались деревянные решётки. Из-за них просачивался скудный свет. За решётками, уцепившись за переплёты, стояли люди.
С каждым шагом Фёдор Михайлович получал удар по шее. Это продолжалось до тех пор, пока не дошли до «мышеловки». Дверь захлопнулась.
Избитый, в одном белье, босиком, Фёдор Михайлович очутился на середине «мышеловки». Комната с нарами, грязная, с вывалившейся местами штукатуркой, была полна народу. Заплёванный пол, вонь, клубы махорочного дыма — всё это перемешивалось с множеством голосов.
— Пьяницу привели! Спрыски надо делать! — закричали арестанты.
Фёдор Михайлович оглядел нары. Но приткнуться было негде: даже под нарами сидели и лежали арестованные.
— Дайте барину подушку!
Какой-то высокий арестант подскочил и со смехом ударил Решетникова. Фёдор Михайлович заметил только оскаленные, ослепительно-белые зубы.
— Братцы, меня уже много били… — тихо сказал Фёдор Михайлович, еле держась на ногах.
— Дайте ему платочек слёзы утереть!
Всё-таки арестанты скоро отстали. Фёдор Михайлович сказал, что у него есть деньги, и пообещал дать рубль, когда его будут выпускать. Арестанты потеснились, освободили место на нарах и дали покурить. Фёдор Михайлович лёг и застонал. Избитое тело болело, кости ломило, перед глазами ходили круги.
запел вдруг кто-то свежим, сильным голосом.
И замолк. И вся «мышеловка» замолкла тоже. А через минуту тот же голос продолжал:
Забыв о боли, Фёдор Михайлович приподнялся и оглядел арестантов. Хотелось увидеть певца, но видны были только серьёзные, хмурые лица, опущенные головы, стиснутые руки. Голос шёл из-под заплёванных нар.
— Эй! Кто тут разорался! — гаркнул неожиданно появившийся городовой. — А ну, замолчь!
Песня оборвалась.
«Мышеловка» на замок не запиралась. Дверь часто открывалась, входили арестованные из других камер и с любопытством смотрели на Решетникова.
— Саданите его хорошенько, чтобы он чувствовал, каково в часть попадать, — советовали они.
— Чувствую, други… Едва жив! — стонал Фёдор Михайлович и замирал в ожидании новых побоев.
— Не беспокойся, не убьют. Здесь бьют ловко, умеючи.
— Да разве они смеют бить?
— Толкуй. Место такое, что бить можно.
Из коридора раздался отчаянный крик, послышались глухие стуки.