— Пьяницу обивают!
— Неужели здесь в участке и в части начальство всегда бьёт пьяных? — спросил Решетников.
— Вытрезвляют отлично. В другой раз не захочешь. А ты как сюда попал?
Фёдор Михайлович рассказал. Арестанты долго смеялись.
На ночь его ссадили с нар.
— Слезай, филимония, лезь под нары!
Под нарами была грязь, теснота. Лежащие наверху плевали в щели, сбрасывали окурки и всякий сор. Но другого выхода не было. Волей-неволей пришлось пробыть до утра под нарами.
Утром Фёдору Михайловичу выдали одежду и сказали, что он свободен.
Он стал одеваться.
На спине пальто оказался начерченный мелом круг и в нём крест. Оттереть этот рисунок Фёдор Михайлович не мог.
Он оделся, сунул руку в карман, чтобы достать портмоне и дать арестованным обещанный рубль — денег не было.
Он пошёл пешком через весь город.
Шёл, медленно передвигая избитое тело. На спине пальто белел круг, и в нём крест.
Квартирная хозяйка встретила Фёдора Михайловича со скрытым ехидством:
— А мы уже думали, не забрали ли вас в часть, — пропела она, не подозревая, как близка была к истине. — Шутка — со вчерашнего дня не бывали…
Фёдор Михайлович буркнул что-то невнятное и прошёл к себе в комнату.
Он слышал, как хозяйка на кухне громко кому-то говорила:
— Жена из дома, и муженёк за ворота. Нынче все так. Поди, уж завёл какую ни на есть лахудру…
Фёдор Михайлович сидел около стола, крепко сжав голову руками.
Вот как кончилась его попытка послушать концерт. Вчера в участке, желая посмотреть, что будет дальше, он сознательно заявил, что он — мастеровой. А потом бы и не поверили, если бы он вздумал назваться иначе.
О себе сейчас Решетников не думал, хотя каждая косточка напоминала о вчерашнем вечере.
Не назовись он мастеровым, полицмейстер и не подумал бы отправлять его в участок, бить.
«Стало, если рабочий — бей его. Музыка не для рабочего. Хорошая жизнь тоже не для рабочего. Всё это только для богатых, для аристократов. А рабочему люду предоставляют только одно: щедрые побои…»
Нет. Так нельзя. Может быть, если кто-нибудь напишет градоначальнику о том, какие безобразия творятся в участках, в частях, в грязных камерах, набитых людьми, — может быть, он обратит внимание, даст распоряжение, чтобы это беспощадное битьё прекратилось.
Фёдор Михайлович потянул к себе лист бумаги и, морщась от боли, стал писать прошение градоначальнику. Писал он долго. Городовой, стаскивая с пальца обручальное кольцо, сильно дёрнул палец, и теперь вокруг сустава краснела опухоль. Было трудно держать перо, но написать прошение нужно сегодня же.
Фёдор Михайлович описал всё, что с ним произошло.
«Довожу об этом до сведения вашего превосходительства», — заканчивал он прошение: — «Я ничего не ищу. Я только об одном осмеливаюсь утруждать вас, чтобы пристава, квартальные, их подчастки и городовые не били народ…»
«Кто помногу-то ворует — с полицейским пополам», — вспомнилась вдруг песня арестанта, и, вздохнув, Решетников бросил в ящик стола прошение.
— Нет, не поможет это. Не прошение градоначальнику писать, а жизнь переделывать надо, — решил он. — А как её переделать?
Он этого не знал.
Старший брат Серафимы Семёновны — Фёдор Семёнович Каргаполов служил судебным приставом С.-Петербургского окружного суда. Жил в Царском Селе. Время от времени, окончательно перемёрзнув в своей холодной комнате (новая квартира оказалась не теплее старой), Решетников уезжал в Царское, к шурину. Теперь отношения их, по крайней мере внешне, наладились.
Каргаполову, по должности, нужно было продавать описанное имущество. Он попросил Фёдора Михайловича помочь ему, поехать вместе с ним в Сиверцы. Решетников согласился. Он очень охотно выезжал из Петербурга, это давало новые темы для литературной работы, хотя тем и в Петербурге он находил достаточно. Стал собираться в Сиверцы.
В Сиверцах, после целого дня работы с Каргаполовым по продаже имущества, Фёдор Михайлович заболел.
Вечером сидели за чаем. Вдруг Решетников закашлялся. Рот наполнился чем-то тёплым, солоноватым. Фёдор Михайлович сплюнул на пол и, страшно напуганный, вскрикнул. Он выплюнул кровь. Это было серьёзнее лихорадки и галлюцинаций.
Кровохарканье продолжалось всю ночь. Ослабевший, осунувшийся, сел Фёдор Михайлович в поезд и вернулся в Петербург. Кровь шла и в вагоне. Решетников сейчас же побежал к доктору Мультановскому, потом наскоро, кое-как собрал вещи и уехал в Брест-Литовск.
Серафима Семёновна всё ещё была без голоса. Она очень похудела и побледнела. Мужа встретила ласково.