— Симонька, знаешь, со мной что-то плохо.
— А что? — шёпотом спросила жена.
Фёдор Михайлович кашлянул, вытер губы носовым платком и показал его жене. На платке алела кровь.
— Да у тебя ча… чахотка! — еле выговорила Серафима Семёновна и заплакала.
— Вот до чего себя довёл! Сколько я говорила — не пей водки. Что теперь делать, ведь ты умрёшь… Как я останусь одна, с детьми?..
Больших трудов стоило успокоить её. Но новые кровавые пятна на платках каждый раз снова пугали её и вызывали неудержимые слёзы.
Она стала очень внимательна к мужу, сама следила за приготовлением обеда, подкладывала лучшие куски и то и дело приносила то стакан парного молока, то кусок жирного мяса или мягкого хлеба, намазанного толстым слоем масла и варенья. Фёдор Михайлович, не привыкший к такой заботливости жены, даже слегка конфузился и, растроганный, съедал всё, что она давала.
Усиленное питание округлило щёки Решетникова, он окреп, и кровохарканье прекратилось. Вместе с ним прошла тревога Серафимы Семёновны.
Брестская жизнь потекла по-старому. Продолжались сплетни, ссоры, жалобы. Приходили, как всегда, гости, как всегда, они льстили в глаза и обливали грязью за спиной. Это было уже обычным, и Фёдор Михайлович научился относиться к этому более или менее спокойно. Гораздо больше тревожило поведение Серафимы Семёновны. Она устраивала званые обеды и вечера, влезала в долги. Потом ей понадобилось выстроить в саду беседку. Фёдор Михайлович попробовал было урезонить её.
— Симонька, ведь так жить нам не по средствам…
Серафима Семёновна повернулась, по обыкновению прищурив свои зеленовато-серые глаза.
— Может быть, прикажешь мне по-нищенски жить? Чтобы надо мною люди смеялись?
— Это что — пусть бы смеялись, да и над чем же тут смеяться, раз средства не позволяют…
— Ну да, все устраивают обеды и вечера, а я хуже всех, что ли, по-твоему?
— Но, Симонька, если и устраивают, так не часто. И мы могли бы изредка, но ведь ты каждую неделю. Даже жена коменданта этого не делает.
— Она — жена коменданта, а я — жена литератора! — отрезала Серафима Семёновна.
Убеждать было бесполезно. То, что жена забирала себе в голову, — держалось крепко.
Тогда Решетников махнул на всё рукой и сам сделал расход: купил лодку. На ней можно ездить и в город, и ловить рыбу. Да хоть и просто уезжать из дому, чтобы не слышать и не видеть…
Роман писался плохо.
Фёдор Михайлович собрался и, несмотря на протесты Серафимы Семёновны, уехал в Царское Село, к Каргаполову. В конце июля роман был закончен и уже печатался.
В Царском Фёдор Михайлович прожил больше месяца, жил бы и ещё, но после письма Серафимы Семёновны ему пришлось спешно выехать в Брест. Серафима Семёновна сообщала, что её считают больной сифилисом и избегают общения.
Решетников немедленно отправил её в Петербург, к доктору Мультановскому, сам остался с детьми, боясь выходить из дома. Его тоже считали больным сифилисом.
Повторялись галлюцинации, но быстро прошли. Наконец, пришло письмо от Серафимы Семёновны. Письмо обрадовало. У неё не было никакого сифилиса, болезнь признали простудной и уже вылечили.
ГЛАВА VII
«Час ночи. В городе Ильинске и его окрестностях темно. Небо чисто от облаков, и там, вверху, ярко мелькают миллиарды звёзд с длинною полосою Млечного Пути. С реки дует лёгкий холодный ветерок; прохладно, но хорошо; пахнет весной, и если бы не слякоть, то с удовольствием можно было бы пройтись по городу…»
Фёдор Михайлович отложил перо, набил трубку, закурил и задумался, пуская клубы дыма…
Новый роман, над которым он теперь работал, был начат давно, вскоре после женитьбы на Серафиме Семёновне. Но работать над ним вплотную он стал несколько месяцев назад.
Первые главы романа написаны, но Фёдор Михайлович тщательно проверяет их. Так ли?
Надо было представить себе город на Волге, где, по замыслу, начиналось действие. Он вспомнил Нижний: там он останавливался проездом. Весна в этом городе, должно быть, дружная, яркая, с солнцем, с свежей молодой травкой, пробивающейся в щели старых деревянных тротуаров…
Послышались быстрые знакомые шаги. Фёдор Михайлович поспешно прикрыл рукопись старой газетой.
Вошла Серафима Семёновна и подозрительно оглядела его.
— Температуру мерил?
— Да что мерить-то? Я здоров.
— Ты всё так: здоров, здоров. А по ночам кашлем всех замучил. Дети и то просыпаются. К врачу не можешь сходить… Верно, вдовой меня хочешь оставить?.. Куда я денусь с такой оравой! Ты подумал об этом?