Как-то он вторично встретился с Успенским. Кроме Успенского, в редакционной комнате сидели Елисеев и Михайловский. Ожидая Салтыкова, Фёдор Михайлович сел на стул и внимательно слушал. Михайловский, высокий, худощавый, большелобый, с седеющими волосами, в золотых очках, слушая Успенского, холодно улыбался. Успенский вспоминал Гирса, автора романа «Старая и новая Россия», напечатанного в прошлом году в «Отечественных записках». Гирс был арестован и сослан в Вологду за речь, произнесённую на похоронах Писарева.
— Подняли ночью с постели, даже одеться не дали. Так, в одном лёгком пальтишке и увезли. И позаботился о нём один Некрасов — триста рублей ему выслал.
— Вообще у него удивительное сердце, — продолжал Успенский и спросил, обращаясь к Решетникову: — Вы ведь его тоже знаете?..
— По-моему, и как поэт, и как человек, Некрасов — единственный. Сколько хорошего делал он людям! Сколько я от него видел хорошего!
Успенский начал рассказывать о том, как он страшно нуждался и как Некрасов всегда охотно помогал ему, поддерживал его не только материально, но и хорошим советом. Фёдор Михайлович слушал Успенского с всё возраставшей симпатией к нему.
«Да, этот знал горе, нужду, — думал он. — Значит, он не врёт в своих произведениях, когда описывает бедных».
А Успенский, волнуясь и спеша, продолжал:
— А как он пишет! Какие стихи у него! Что мы все значим перед ним со своими сочинениями… И глаза у него — удивительные. Вы вглядывались в него? Ведь — некрасивый, жёлтый, голова лысая, а как в глаза ему посмотришь — всё забудешь, всё в тебе перевернётся от одного его взгляда.
Горячность Успенского в его отзыве о Некрасове нравилась Решетникову. Но побороть свою обычную угрюмую сдержанность, раз навсегда принятую с литераторами, он всё-таки не смог. Не сумел говорить так же свободно, горячо, как говорил Успенский, не мог взглянуть ясно и открыто. Он только слушал, покуривая свою неизменную трубку. И, думая, что Решетников не хочет с ним говорить, Успенский в конце концов отошёл от него.
Лето проходило в хлопотах. Готовилось отдельное издание «Своего хлеба». В августовской книжке «Отечественных записок» должны были печататься последние главы романа.
Как-то в горячий июльский день зашёл Комаров. С ним был земляк и давний приятель инженер-технолог Николай Никифорович Новокрещенных, плотный, широкоплечий здоровяк, с румяными щеками и коротко остриженными седыми волосами. Решетников встречал Новокрещенных ещё в Перми, но там знакомство не состоялось. В Петербурге, куда Новокрещенных частенько наезжал по делам завода князей Абамелек-Лазаревых, которым он управлял, завязались приятельские отношения. Впрочем, Фёдор Михайлович радовался каждому земляку. С ними было легче и свободнее, чем со здешними, с петербургскими…
— Писателю земли русской — наше почтение! — густым басом провозгласил Новокрещенных и обнял Решетникова с такой силой, что тот охнул.
— Что? Больно? — удивился Новокрещенных. — Ну, брат, ты, как есть, ослаб. И худ же ты!
— Это потому, что он всё сидит, как анахорет какой, — сказал Комаров. — Хоть бы воздухом подышал. Собирайся-ка, пойдём в Летний сад. Там лотерея-аллегри. Может, велосипед на счастье выиграешь.
— Или розовую помаду, чтобы усы помадить, — смеясь, пробасил Новокрещенных.
— Ну их к чёрту, с лотереями. Терпеть не могу! — проворчал Решетников.
Но приятели не отставали:
— Ты посмотри, на кого похож стал? Ведь у тебя — ни кровинки в лице…
— Молодой человек, ведь тебе только двадцать девять лет, а ты, как есть, одной ногой в могилу хочешь!
Фёдор Михайлович неохотно напялил сюртук.
Приезд Новокрещенных оживил Решетникова. На землисто-серых скулах появился лёгкий румянец, глаза заблестели.
Комаров жаловался на свою опротивевшую ему службу в департаменте.
— Так о чём тут говорить? — прогудел Новокрещенных, отдавая дань пельменям, приготовленным ради земляка.
— Едем, как есть, на Урал! Мы тебе там такую должность отыщем — пальчики оближешь!
Николай Никифорович любил покушать и всегда привозил с собой солидные запасы. Сейчас приятели наслаждались пельменями, солёным моксуном и запивали пивом. Даже Фёдор Михайлович, который обычно ел мало, подложил себе пельменей.
— А-а, ты всё со своим Уралом!
— А что, на Урале у нас хорошо, — проговорил Фёдор Михайлович, — там люди живые, настоящие и здоровые. Ты посмотри на Никифорыча, Володя!