— Собираемся с друзьями, — сказал он, преодолев первоначальное смущение и взглянув на отца. — Почему ты спрашиваешь?
— С какими друзьями? — отец смотрел хмуро и недоверчиво. По раздражению, с которым он спрашивал, Русин понял, что старый злится не из-за Тинки. Он догадался, куда гнет отец, и насторожился.
— С друзьями… на фронте вместе воевали… — Русин волновался, но внешне выглядел спокойным.
— Знаю я этих друзей! — Старик насупился. Он тяжело дышал, ноздри его расширились — явно решил поругаться. — По кривой дорожке повели тебя твои друзья.
Русин снисходительно улыбнулся. Видно, отец все еще считает его мальчишкой и отчитывает, как провинившегося ученика.
— Какие друзья ведут меня по кривой дорожке? — Он с любопытством и вызовом посмотрел на отца. «Раз затеял этот разговор, — говорил его взгляд, — давай доведем его до конца!»
— Сам знаешь, какие! — Старик нахмурился. — Я тебя только предупреждаю.
— За предупреждение спасибо, но ошибаешься. — Русин говорил медленно, с достоинством и, выходило, что не отец его, а он наставляет отца. — У меня хорошие друзья, они плохому меня не учат и не станут учить. И… — Он запнулся и замолчал.
— И? — настойчиво повторил старик.
— И… и… и потом — я не маленький.
— По годам-то нет, а вот по уму — неизвестно, — многозначительно заметил отец.
— Надеюсь, что за эту войну немного поумнел, — твердо ответил Русин.
— Уважай тех, у кого голова побелела, сын.
— Когда надо, я прихожу к тебе за советом и буду приходить.
— А когда не надо? — Старик приподнялся и окинул сына насмешливым взглядом.
— Тогда делаю то, что считаю нужным, — хрипловатым голосом ответил сын.
— Когда ты поступаешь по своему разумению, я за тебя не боюсь, — наставнически сказал отец. — Но боюсь, что ты увязался за зелеными юнцами…
— Посмотрим… — Русин хотел что-то возразить, но промолчал.
— Как бы не стало поздно.
Русин внимательно посмотрел на отца. О чем он, собственно, беспокоится? Наболтали ему что-нибудь или вбил себе в голову какую-нибудь глупость?
— Ты, отец, о чем это? — спросил он тоном задетого за живое человека. — Я что, вор, разбойник, что я сделал?
— Потом поговорим, — отец махнул рукой, потому что не был уверен в своих опасениях и наверняка знал только то, что сын читает газету тесняков.
— Давай уж лучше сейчас поговорим! — с решительной настойчивостью потребовал сын.
Но старик молчал. «Хоть бы я оказался неправ, — подумал он. — Но я прав, прав…» Невыносимая тяжесть легла на сердце. Он вытащил табакерку, скрутил цигарку, жадно, глубоко затянулся. Ему казалось, что почва уходит у него из-под ног. Самые близкие люди не понимают его, не хотят ему помочь. Сквозь пальцы смотрят на происходящие кругом беспорядки, сами осложняют политическое положение и, как ему казалось, заводят его в тупик, из которого нет выхода. С презрением, которое пронизывало его до костей, старый Гашков смотрел, как все меняется, ломается, преобразуется. А ему не хотелось меняться. Ему хотелось, чтобы все шло так, как шло до сих пор, и устраивалось так, как было выгодно ему. Как хорошо жилось еще лет пять назад! А что стало теперь? Если бы он, Добри Гашков, проспал эти пять лет и теперь проснулся, он бы решил, что весь мир сошел с ума… И ничего этого не случилось бы, если бы не развязанная Фердинандом и либералами война… И если бы не большевистская революция в России, помутившая рассудок людей.
Гашков встал, осмотрелся, поколебался с минуту. Ему хотелось пойти в корчму развеяться, но подумав о том, что придется вступать в споры с тесняками, махнул рукой и повернул к старой кухне. Заглянув внутрь, он потянул на себя дверь, чтобы закрыть ее, и вдруг увидел на полу несколько номеров «Мира», смятых и выпачканных шелковичными червями. В это время двор пересекала его жена. Он резко спросил ее, она ли застилала его газетами полки. Уверенная, что не совершила ничего предосудительного, Гашковиха утвердительно кивнула головой. И тогда его обуяла неудержимая ярость. Он принялся громко, ожесточенно осыпать жену бранью. Его крики были слышны на соседнем дворе, несколько прохожих остановилось на шоссе, злорадно ухмыляясь. Изругав последними словами растерявшуюся старуху, он громко хлопнул калиткой, вышел на улицу и направился к ближайшей корчме.
7
Год выдался урожайным. Крестьяне торопились поскорее убрать хлеб, чтобы наконец-то поесть вдоволь после долгих голодных военных лет. Ангел Лоев не мог прокормить многочисленное семейство собственной пшеницей и надеялся купить зерно по сходной цене. Но пшеница не подешевела. Даже наоборот, подорожала. Подорожали и другие продукты.