Старики ненавидели Латинку так же, как ненавидела ее и старшая сноха. Но они дрожали над Желязко и, так как знали, что всякий выпад против нее огорчит сына, молчали и только косились на нее. И вот заветные мечты и желания Ставрюхи сбылись. Жанката был ранен в самое сердце, накопившаяся ненависть нашла отдушину. Дело это не шуточное, без скандала и побоев не обойдется…
Наконец скрипнула дверь, и в темном проеме двери, ведущей во двор, вырисовался стройный силуэт Желязко.
— Деверь, а деверь! — ласково окликнула его жена Ставрю. — Ты, кажется, еще не ужинал, а?
— Нет, — ответил сухо Желязко.
— Ну, садись и позови Стефана.
— Стефан ушел, — тихонько сказала Стефаниха. — Кто его знает, когда придет.
— И Тончо тоже куда-то делся! — под нос себе пробормотала Ставрюха и взглядом проследила за Желязко.
Желязко закурил сигарету и отправился к току. Он ступал тяжело. При каждой затяжке огонек сигареты освещал его лицо, на котором две глубокие складки выдавали большую и тяжелую заботу. «Никогда еще мать не была такой напуганной и озлобленной», — думал Желязко. Значит, дело гораздо серьезнее, чем ему показалось. Но так не может продолжаться. Он распутает эту тайну, узнает что и как, Латинка должна признаться, не то… Желязко сам не знает, что может случиться. А после… Если только она во всем виновата… матушки, какую взбучку он ей устроит — все село не сможет помочь ей. Живого места на ней не останется, родной отец и мать, и те не помогут ей…
В сущности, в глубине души Желязко не испытывал никакого желания бить и даже ругать свою жену. Если она и слыхала о планах старика и кому-то рассказала о них, то, наверно, сделала это по ошибке. Желязко хорошо ее знает и уверен, что злого умысла у нее не было, ежели… И тут же ход его мысли оборвался. Глухие стоны отца, злобное шипение матери, это глубокое и страшное молчание во всем доме относились не только к ней, но прежде всего и к нему. Брови его нахмурились, нижняя губа выдалась вперед, зубы скрипнули. Мгновенное, но глубокое сожаление о своевольной женитьбе сжало его сердце. Если бы он женился с согласия стариков, он сейчас только бы махнул рукой, и все. «Вы ее выбрали, сказал бы он им, вы и расхлебывайте теперь кашу…» А сейчас другое дело. Весь гнев, ругань и проклятья сыплются на его голову. А в чем он виноват? Желязко готов был оправдать себя и плюнуть на все, но тут же вспоминал о потере, и его охватывало глубокое волнение. Это же почти сто тысяч левов! План старика был разработан до мельчайших подробностей. Пока арендаторы поняли бы, в чем дело, зерно было бы уже продано! А потом — к чертям! Теперь же старик не только ничего не получит, но и против него поднимется негодование. Нет, он так легко не простит эту потерю. Желязко знал это, как дважды два — четыре. Нет! Латинка виновата, она это сделала, больше некому… До сих пор Желязко думал, что очень хорошо ее знает, но теперь вдруг в его сердце закралось тяжелое сомнение. Мука, как густая влажная мгла, заполнила его грудь, давила и душила его. Ему хотелось поделиться, посоветоваться с кем-нибудь, но никто в доме не стал бы слушать его, не понял бы. Всех касалась эта потеря, поэтому каждый только выругал бы его, если бы он вздумал жаловаться… Единственным человеком, который не имел ничего общего с их темными запутанными расчетами, был батрак Тончо.
Наполнив водой длинное цементное корыто и присев возле него, Тончо отдыхал после тяжелой работы. У него над головой жужжал рой комаров, он отмахивался от них, почесывал искусанные руки и размышлял, где бы достать немного табачку на завтра.
— Налил? — спросил его Желязко, останавливаясь перед ним.
— Налил, — ответил Тончо и попросил сигарету.
Он закурил, устроился поудобнее и, подняв голову, пустил облако дыма в комаров.
«И зачем мне разговаривать с этим батраком! — подумал Желязко и бросил на него презрительный, высокомерный взгляд. — Ему нет никакого дела до того, что мы потеряем сотни тысяч левов! «Поделом им!» — подумает про себя и еще обрадуется».
«Как бы выклянчить побольше табачку у этого разбойника», — думал Тончо. Все неудобство заключалось в том, что Желязко курил сигареты. Об этой расточительности говорило все село. Другим не на что соли купить, а он каждый день тратит по шесть-семь левов на сигареты и спички.
«Не даст! — заключил Тончо. — Вот если бы курил цигарки, другое дело…»
— Ты того… напои только волов и коров… буйволицы сегодня были на трясине, — наказал Желязко и ушел.
Тончо сразу же представил себе маленькие прищуренные глазки старика, строгое выражение его лица и постоянные наказы: «Вечером всю скотину надо напоить, слышишь!»