Жанката вскочил, как ужаленный.
— Хор-рошее дел-ло, сват! Так ведь я же, как своему человеку…
— Как своему, как чужому — точка!
— Ясно, насильно мил не будешь! — промямлил Жанката, и его исказившееся лицо скрылось в облаке табачного дыма. — Но… а это дело там… я так не оставлю. Не-е-ет!
— Воля твоя…
— Я проучу еще этого писаку… Придет время…
— Либо ты проучишь его, либо он тебя. А что время придет — придет. Только еще не известно, каково оно будет.
— Плохой дорогой идешь, сват. Жаль мне тебя, молод еще…
— Не спеши жалеть. Может, придется тебе пожалеть и самого себя…
— Эх! — покачал головой Жанката. — Рассуждал бы по-иному, был бы и ты, как все люди…
— Как раз не был бы, потому что на тебя бы походил!
Жанката встал. Он весь кипел от гнева, обиды, злобы и жажды мести, дикой и безграничной жажды мести. Ему хотелось заорать, выругаться, замахнуться, но холодный взгляд сковывал его.
Вылко распряг осла, подтолкнул его в хлев, а сам поспешил на улицу. У ворот встретился с отцом.
— Правда? — остановил его отец. — У нас только что был сват Жеко?
— Был.
— И зачем приходил? Как это он решился?
— Дельце было, — улыбнулся Вылко. — Только не повезло ему… Ну потом расскажу. Сейчас спешу…
И вышел на улицу.
На краю села он остановился у одних покосившихся ворот и приоткрыл их. Во дворе залаяла собака. Вылко быстро прошел под навес.
— Дечо! Дечка! Вы дома? — позвал он хозяев. — Когда Дечо вышел во двор, Вылко сказал ему: — Слушай, секретарь, в воскресенье во что бы то ни стало нужно провести собрание от имени сельского комитета. Сегодня вечером у нас был сват Жеко, Жанката. Он не может прийти в себя после этого случая, и нам нужно ударить его еще раз.
Дечо, секретарю партийной группы в селе, не доводилось видеть Вылко в таком возбужденном состоянии.
— Да, но… — запнулся он, и его сухощавое тело напряглось, — будет ли у нас время подготовить его?
— Что там готовить? Все село уже поднялось, нужно просто… назначить час. Давеча встретил меня Мандьов — двадцать человек спрашивали его, будет ли собрание сельского комитета об аренде. Руководству партийной группы нужно собраться сегодня же вечером и решить…
— Ладно. А где соберемся?
— У нас. Только приходите околицей…
— Тогда ты загляни к Ганю и Мандьову, а я предупрежу Быркалото…
— Только не задерживайтесь!
— Ну, а если я их не застану дома?
— Застанешь. Где им быть — сказал Вылко и, немного помолчав, добавил: — а ежели кого и не застанешь, то на нет и суда нет…
Сколько времени он ходил по селу, Вылко не знал, но, когда он вошел во двор, ему показалось, что уже очень поздно. Из дома не доносилось ни шума, ни говора, было темно, тихо и глухо. Лишь подойдя к входу в подвал, он заметил на циновке под лозой четыре тени.
— Кто тут? — спросил Вылко, вглядываясь в темноту. — Латинка, ты?
— Я.
Жгучая струя полоснула его по груди.
— Почему? Что случилось? — спросил он смущенным, растерянным голосом.
Латинка закрыла лицо руками и всхлипнула. Мать слегка отодвинулась в сторону:
— Богачи… чтоб им сдохнуть. Дитя сгубили.
— Что, выгнали ее?
— Выгнали… — резко ответила мать — Еще немного и убили бы ее, чтоб чума бы их поразила!
— Значит, и били ее?
— Вся в синяках.
— Кто?
— Все…
— За что?
— За газету там… писано было…
— За что, Латинка?
— Я и сама не знаю, — сквозь слезы промолвила Латинка. — Три-четыре дня назад придрались ко мне. Вы писали против тяти… ты это знаешь… Обвинили меня, будто я тебе об этом рассказала. Раз вечером натравили на меня Желязко — чуть было не убил. Хочет, чтобы я призналась, что это я сказала… Да не я же, Желязко, говорю ему, не я, а он — ты да ты. Признавай, говорит, не то прирежу как козленка. Сегодня утром и тятя, и мама успокоились, стали со мной разговаривать. Но давеча тятя, как вернулся, фырчит, фырчит! Только поужинали и начал: ты такая, ты сякая… Ваши такие — сякие, брату твоему на веревке висеть. Что думали, все мне высказали. А Желязко молчит, как пень, сопит и ни слова не говорит, потом как схватит меня за косы — ничего не говоря, как собаку, да как начнет меня колотить… Бил, бил, бил, пока я без памяти не упала…
— Только он тебя бил?
— Все, все… и тятя, и мама, и Ставрюха… Все вместе… Только Стефан руки не поднял… но и он швырнул мне вслед полено, когда я убегала…
— Все они звери, — тяжело заключил Гроздан.
— Звери, а сами же ее к ним пристроили! — вскипел Вылко.
— Эх, если б мы только знали, сынок, что они такие звери. А Латинку никто не пристраивал. От этого негодяя отбою не было. Целыми днями и ночами околачивался у наших ворот, пока не опутал ее.