— Лобачев, ходь сюды!
Лобачев пошел на огонек его папиросы.
— Спит… — полуутвердительно, полувопросительно сказал Коваль.
— Да. Кто это?
И после некоторого молчания Коваль сказал, раздавив сапогом светляка папиросы:
— Дегтярев.
— А… Помолчали.
— Да… — сказал, наконец, Лобачев. — А ты Кононова не видел?
— Он на дворе, там еще трошки есть хлопцев. Сидели, балакали. Я только пришел… Да разве уснешь!
На дворе, на бревнах, увидел Лобачев тихо беседующую кучку людей. По тихим голосам узнал он Злыднева, Шалавина, Васильева, Гладких, Медового, Косихина. Кононов говорил не больше других, но он точно задавал тон всему разговору. И еще раз почувствовал Лобачев, почему он искал Кононова, почему все здесь собравшиеся так же, как и он, тянулись к Кононову.
Разговор шел о прошлых годах революции, но не слышно было бахвальства подвигами; говорили о том, что уже прошло, и воспоминания об этих днях только подкрепляли для будущей борьбы. Злыднев, Васильев, Кононов вспоминали о Ленине. Бережно звучали голоса, словно каждым поступком, каждым словом Ленина комиссары освещали себе грядущий путь.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Белые стены отражают полдневное солнце, которое заливает заваленный бумагами стол Миндлова (болезнь на всем ходу остановила работу) и желтоватое лицо Миндлова с пятнами румянца, похожего на кровоподтеки.
Лобачев не понял, спит Миндлов или нет, и, в нерешительности постояв на пороге комнаты, подошел осторожно к постели.
— Ты бы подал рапорт о болезни, Иосиф… — осторожно начал он, и сразу Миндлов встрепенулся, хотел спустить ноги с постели.
— Тебе приходится за меня работать. Да? — резко и обидчиво сказал он. — Прости!
— Да куда ты? — и Лобачев легко удержал его на постели. — Лежи!
— Это временная слабость. Я отлежусь и встану, — тихо, не открывая глаз, сказал Миндлов. — И ты всегда был хороший товарищ, Гриша. — Голос Миндлова дрогнул.
— Да ладно, ладно… — грубовато, горячо и торопливо сказал Лобачев.
Он еще некоторое время потоптался около Миндлова. Но тот не открывал глаз. Лобачев ушел, и теперь забота о Миндлове стала добавочным делом Лобачева в это тревожное время, наступившее после партийного собрания.
Лобачев делал за Миндлова всю работу, не оформляя официально своего заместительства; стоило ему об этом заикнуться, как Миндлов начинал волноваться, пытался вставать с постели. А без его разрешения Лобачев не решался оформить новое положение, — чувствовал он, что это было бы как-то не по-товарищески. Так прошло еще несколько дней этого знойного лета; время двигалось с той значительной и тяжелой медлительностью, как оно идет всегда в дни нарождения новой эпохи… И вот в руках его телеграмма:
«Окрвоенполиткурсы, Миндлову. Жена умерла скоротечной пятого седьмого восемь двадцать. Главврач Знык».
«Главврач Знык… ну, а что делать?» — подумал Лобачев и направился к Арефьеву.
— Умерла. Я ждал этого. Хорошая была девушка, — сказал Арефьев. Помолчал, подумал и обратил глаза к Лобачеву; — Так в чем дело?
— Георгий Павлович — кряхтя и скребя затылок, сказал Лобачев, — он, понимаете, после собрания в каком-то рыбьем состоянии, я за него опасаюсь…
— Что значит в рыбьем?.. болен? А кто его замещает? Вы? А почему я рапорта не имею ни от него, ни от вас?
Лобачев ничего не ответил.
— Я удивлен, товарищ Лобачев, — мягко сказал Арефьев. — До сих пор я знал вас как четкого и дисциплинированного работника. Садитесь и пишите рапорт!
— Написать недолго, Георгий Павлович. Ну, а с телеграммой что делать? Хоть на гауптвахту меня пошлите, а не могу я ему показать.
Арефьев некоторое время рассматривал смущенное и упрямое лицо Лобачева. Потом, пожав плечами, он взял трубку телефона и вызвал Розова, как всегда невольно приподнимаясь со стула при разговоре с ним.
— Кабинет начпо? Товарищ Розов? Да, Арефьев. Я опять насчет Миндлова. Он окончательно вышел из строя… Да, заместитель подготовлен — Лобачев. Слушаю. Но тут есть еще одно обстоятельство: имеется телеграмма о смерти его жены. Прикажете вручить ему?
И Арефьев впервые удовлетворенно услышал, как бестрепетный голос Розова дрогнул.