«Ведь это ж моя куртка, ведь не может быть такого совпадения». — И он рассматривал роковой для него прожог на правой руке, повыше локтя.
— Кононов, давай акт составлять!
Гладких, складывавший отдельно серебро, золото, николаевки, керенки, золотые, серебряные вещи, вдруг воскликнул:
— Однако здесь и колчаковские есть!
Звенят монеты. Молчит Дегтярев, как кирпич, неподвижно его лицо, и только руки теребят край гимнастерки; в оцепенении он слушает жестокие прибаутки Коваля, начавшего писать протокол.
— А совзнаки есть? — вдруг спросил Кононов, и в голосе его удивленная и яростная догадка.
— Совзнаки? — переспросил Гладких. — А совзнаков-то нету.
Помолчали, быстро переглянулись и враз поглядели на Дегтярева. Кононов положил куртку на кровать и сказал Ковалю и Гладких:
— Это моя куртка. Я ее продал, чтоб хлеба купить, а он ее купил у татар, понимаешь?
Помолчали.
— Че ж, выходит… он совзнаки спускал? — спросил медленно думающий Гладких.
— Понятно… — усмехнулся Кононов. И тут вдруг с лица Коваля сбежала улыбка, оно грозно вспыхнуло, вздулась жила на лбу, и он выхватил из кармана браунинг. Дегтярев охнул и присел… Кононов своей единственной рукой перехватил и отвел быстрый прицел.
— Оставь, — сказал он, — подожди, Афонь… — Он, не отпуская, держал руку Коваля. — Этот гад нам еще нужен.
Медленно гасло лицо Коваля, и когда Кононов увидел, что опять улыбчивым украинским солнцем засияли его глаза, отпустил его руку.
— Это у меня бывает… — сказал Коваль, виновато пряча браунинг. И, повернув к Дегтяреву свое осунувшееся от злобы лицо, сказал ему: — Иди вперед, шкура!
На скамье сидит Дегтярев, за столом Лобачев дописывает следственное заключение. Рядом с Дегтяревым никто не садится. Комиссары стоят поодаль и с жестокой радостью разглядывают Дегтярева. Весть об истории с Дегтяревым уже успела распространиться по курсам, и Кононов разрешил, кроме членов бюро, присутствовать на заседании также и активистам.
— Я записал, что ценности вы похитили, будучи председателем трофейной комиссии. Верно? А теперь отвечайте мне еще на один вопрос: по какой причине у вас оказались колчаковские деньги и керенки, но не оказалось совзнаков?
Молчит Дегтярев. Но Лобачев тоже молчит, и его молчание требует ответа.
— Интересовался я… Вроде для коллекции.
Не выдержал, ворвался в допрос Коваль:
— Врешь, шкура! Контрреволюцию ждал. Ведь знаем — спускал совзнаки, барахло покупал. Знаем!
— Тише, товарищ Коваль, не мешай вести допрос!
— Итак, я записываю ваши показания, — говорит Лобачев: — «Для коллекции». Так, так. А скажите, зачем награбленное держали на курсах? Ведь это… небезопасно, — с интересом спрашивает Лобачев.
На эти нотки интереса исподлобья поднял взгляд Дегтярев и вдруг с открытостью для него необычайной ответил:
— Куда же спрятать? При себе-то все надежнее.
— И вот такая шкура, — говорит Васильев и весь горит гневом, от которого жарко лицу, — такая шкура нам ставит в вину переход к новой политике!
Шалавин взглянул на пожелтевшее неподвижное лицо Дегтярева и сказал:
— Дело его — табак. А что он волк в овечьей шкуре, так это я с первого дня почуял. Конечно, данных не было.
Так говорили о нем при нем же.
Арефьев открыл дверь и пропустил вперед Гордеева и Розова. Кононов открыл заседание бюро с активом.
— Слово товарищу Лобачеву, — сказал Кононов. — О следственном допросе.
Лобачев, не вставая, пожал плечами.
— Чего ж, товарищи? Гражданин Дегтярев сознался, что деньги и золотые вещи отчасти им присвоены во время обысков у буржуазии, но главным образом когда он был председателем трофейной комиссии… Восемьсот рублей колчаковских гражданин Дегтярев объясняет тем, что собирал коллекцию.
Среди общего молчания зло рассмеялся Васильев.
— Вы подтверждаете все это? — обратился Арефьев к Дегтяреву.
Дегтярев впервые поднял глаза и посмотрел на врагов. Да, враги. Он давно уже знал об этом, но только сейчас, когда они тоже разглядели в нем врага, почувствовал он всю меру вражды. Ненависть, презрение и радость в их глазах. И хотя многим негде сесть, но рядом с ним на длинную скамью никто не садится, — он один, как затравленный волк.
— О чем говорить? — прохрипел он. — Ваша взяла. Арестовывайте, расстреливайте, только скорей!
— Нет, дружок, — сказал Васильев, — нет… Ты еще позадержишься на этом свете. Ты нам еще нужен.
Худощавый, чуть сутуловатый, он вышел вперед, с горячим и жестким презрением кивнул в сторону Дегтярева и спросил: